Поворачиваю ручку двери и зажмуриваюсь от яркого солнечного света. В тот день было пасмурно, но мои сны больше не слушаются меня. Ступаю на траву, чувствуя под босыми ногами прохладную землю, смотрю на дом, в котором прошло мое детство. Перед тем, как я вышла в сад с Пушистиком, мама дала мне тарелку с клубникой и вернулась на кухню готовить обед. Но сейчас ее силуэт не мелькает в окнах. Все в точности, как тогда. Все в точности наоборот.
Подхожу к лежащему на лужайке плюшевому зайцу. Он насмешливо глядит на меня пластмассовыми глазами, словно приглашая поиграть вместе. Однако нам обоим известно, что из этой игры никто не выйдет победителем – будут только выжившие… и проигравшие. Сажусь на лужайку и беру Пушистика в руки. Вздрагиваю, когда искусственная шерсть касается ладоней. Отвратительный заяц, паршивая подделка, дешевая иллюзия. Но я продолжаю держать его. Что-то останавливает меня от того, чтобы отбросить игрушку в сторону. Будто, сделав это, я нарушу негласные правила. На лицо падает тень, и человек в черном капюшоне садится передо мной.
– Почему ты выбрала это место?
Я впервые замечаю на его коже оспины. Отвечаю, не в силах оторвать взгляда от вспоровших заросшие бородой щеки мелких рубцов:
– Потому что все должно закончиться там, где началось.
Асаф молчит секунду, а после заходится в приступе жуткого хохота.
– Ты действительно думаешь, что все началось здесь? – В сверкающих глазах – смесь ярости, ненависти и… отчаяния. – О нет, этой истории намного, намного больше лет.
Трава, на которой я сижу, вдруг колышется, будто тронутая порывом ветра, и рассыпается на миллиарды горячих песчинок. Растерянно зачерпываю горсть и пропускаю сквозь пальцы, завороженно наблюдая за тем, как наш с мамой дом теряет привычные очертания: стены покрываются необожженным кирпичом, перед фасадом появляются величественные колоннады. Норвежские улицы тают, подобно миражам в пустыне. На их месте возникают широкие площади и рынки, а далеко, у самой линии горизонта, вырастают скалистые красно-желтые холмы.
– Пальмира, – пораженно шепчу я, узнав древний город, который когда-то показал мне Зейн.
В одно мгновение круглый диск луны скрывает солнце и все вокруг погружается во тьму, как во время солнечного затмения. Вот только воцарившаяся ночь закончится нескоро – в этом я почему-то не сомневаюсь.
У колоннады стоит на коленях сгорбившийся мужчина. Его голова опущена, но когда он поднимает ее, простирая руки вверх, я узнаю в нем Асафа. По телу пробегает дрожь, стоит мне услышать его голос – полный одновременно надежды и безысходности.
– Могущественный ифрит, исполни мое желание! Вылечи мою жену и сына – это все, о чем я прошу!
Перевожу взгляд на того, к кому он обращается, и в глазах темнеет. Над ним, возвышаясь на два метра, в высоком фиолетовом тюрбане, с вырывающимся из зрачков алым пламенем, стоит мой отец. Такой, каким я его запомнила, и одновременно другой. Не осознавая, что делаю, вскакиваю и бегу к нему.
– Папа! Папа! Это я, Лелия, я здесь! – кричу так громко, что горло саднит, но он не оборачивается ко мне.
Когда между нами остается не больше метра, я натыкаюсь на невидимую стеклянную стену, которая не пропускает меня дальше. Бью по ней, мечтая разбить и поговорить с отцом, но она не поддается.
– Смотри, – приказывает первый Асаф откуда-то из-за спины, и я понимаю, что он показывает мне свои воспоминания.
Замираю, боясь даже дышать и старательно прислушиваюсь, чтобы не пропустить ни слова.
– Одно желание, бербер, – говорит отец, и от силы, которая исходит от него, по коже бегут мурашки. – Ты знаешь правила. Выбирай: либо жизнь жены, либо сына.
Замечаю на пальце второго Асафа блеск огромного изумруда. От внезапной догадки ноги подкашиваются. Отец и был тем джинном, которому он загадал желание. Тем джинном, что обманул его. Не шевелясь, смотрю на разворачивающуюся передо мной сцену.
– Будь милостив! Я искал джинна в городах и среди песков, но не находил, и тогда люди сказали мне: «Асаф, иди в Тадмор. Если тебе суждено встретить того, кто исполнит твое желание, то ты найдешь его в городе, построенном джиннами». И вот я здесь. – В глазах Асафа застыла мольба. – Помоги мне, ифрит, умоляю тебя, помоги. Они умрут от болезни, если ты не вылечишь их.
Суровое выражение на лице отца смягчается, но он отрицательно качает головой.
– Асаф, так тебя зовут? За тысячи лет многие приходили ко мне с историями, которые причиняли моему сердцу боль, но я не могу нарушить правила. – В его глазах мелькает затаенная печаль. – У тебя есть одно желание, не больше. Проси, что угодно, кроме жизни для того, кто уже мертв. Каждая смерть происходит по воле Аллаха, и даже джинн бессилен обратить ее вспять и вернуть телу душу, однако я все еще могу вылечить твою жену или сына.
Асаф в гневе скрипит зубами. Исподлобья глядя на моего отца, он с презрением плюет ему под ноги.
