– Они будут с ним. Я этим занимаюсь. Нам нужны только некоторые из них, а потом Чарльз может ставить на голосование. Ты получишь, что хочешь. Доверь мне это дело и не беспокойся.
– Я не беспокоюсь. Я просто жду.
«Я тоже», – подумал Винс, кладя трубку. Он ненавидел ждать. Слишком многое расплывчато, слишком многого он не знал. Что эта сука пытается сделать ему; что эти медоречивые подонки из Национального Комитета сделали бы для него до начала выдвижения кандидатов; какой процент, и достаточно ли большой, будет у него на выборах в Сенат. Он был уверен, что победит, как победил раньше, но ему нужен большой перевес голосов. И он начал развивать события в Тамараке, но не знает, будет ли этого достаточно.
Остальное, казалось, не поддается его контролю. За прошедшие два месяца, впервые с тех пор, как Итан выкинул его из компании и из дома, Винс не один раз почувствовал изнурительную агонию беспомощности, покалывание нервных окончаний от бездеятельности и ожидай напряжение мускулов, когда еще рано прыгать.
– Черт, – пробормотал он в тишине своего кабинета. Он вертел в руках круглое стеклянное пресс-папье ? подарок Женского клуба Пуэбло. Его гладкость раздражала, оно казалось скользким и ненадежным.
– Черт! – взорвался он и швырнул пресс-папье в стену. Оно ударилось о панель стены, отскочило, два раза подпрыгнуло на ковре, закатилось под столик, на котором громоздилось с полдюжины фотографий Доры. «Джош ? подумал Винс. ? Эта сука ходит с ним. Не только живет у Гейл и Лео, но и ходит с Джошем. Что, черт побери, она себе вообразила? Он ее предупреждал...»
Винс посмотрел на зазубрину, оставленную пресс-папье на панели, орехового дерева, и понял, что необходимо владеть собой и заставлять людей делать то, что он хочет, а ему это потребуется очень скоро.
Анна медленно шла по галерее в квартире Джоша, глядя на картины. Они удивили ее разнообразием и великолепием, от французских импрессионистов до минималистов.
– Определенно, не все солнечный свет и тень, – прошептала она.
Джош, ходивший за стаканами с вином, услышал ее и улыбнулся.
– В принципе, не все. Это не то, что ты бы назвала сфокусированной коллекцией. Мои дедушка и бабушка купили импрессионистов, когда побывали в Европе; родители собирали Пикассо и Брака, а также эскимосскую резную миниатюрную скульптуру в гостиной; а я купил остальное. То на что ты смотришь, это история семьи Дюранов, особенно моих дедушки и бабушки, так как они объездили весь свет. У них не было ни малейшего представления, что они покупали предметы настоящего искусства; они покупали потому, что это трогало их воображение, или им нравились художники, с которыми они встречались. И я думаю, они им сочувствовали, считая, что те никогда не будут обладать деньгами, имуществом или какой-нибудь властью.
– Они думали, что имущество важнее, чем искусство? – спросила Анна.
– Нет, но они думали, что деньги необходимы, владение имуществом приятно, а власть полезна. Они не видели ничего романтического в художнике, умирающем от голода. Они были исключительно практичными сталепромышленниками со Среднего Запада, ставшими современными покровителями искусства, потому что любили искусство и считали, что оно необходимо для полноты жизни, и действительно думали о своей ответственности в поддержке искусства, раз у них было много денег, чтобы помочь художникам выжить и даже процветать.
Они дошли до конца галереи и вошли в гостиную, где каминная полка и стеллажи на стене были заполнены эскимосскими миниатюрными резными фигурками: маленькими птичками, большими танцующими медведями, семейными группами, моржами с рыбаками, изгибающими спины, как ковбои на брыкающихся быках.
– Это самая впечатляющая коллекция, которую я когда-либо видела, – сказала Анна.
Джош кивнул.
– Я полюбил каждую из этих вещей с тех пор, как был ребенком. Когда я умру, все это отправится в музей. Не хочу, чтобы коллекция разбивалась.
«Он не оставит их детям», – подумала Анна. Или не собирается иметь детей. Наверное, так оно и было, он жил, как человек со своим укладом и целиком в своих занятиях. И Дора сказала, что Джош ненавидел детей. Анна ходила по гостиной, рассматривала десятки предметов, которые он собрал – египетские скарабеи, греческие вазы, французские изделия из эмали, резные немецкие щелкунчики русские лакированные шкатулки, китайские нефритовые фигурки, африканские маски, ожерелья из перьев с Новой Гвинеи. Квартира была огромной – две квартиры соединены в одну, как рассказал ей Джош – просторные комнаты с высокими потолками обставлены, (чрезмерно заставлены), – подумала Анна, антикварной мебелью. Пухлые диваны и кресла, покрытые слегка выцветшими ткаными накидками, и восточные ковры с рисунками, примятыми за сотни лет. Вместе с собранными им предметами здесь были фотографии самых разных людей – от рыбака на траулере до мужчин и женщин, о которых Анна знала из газет и журналов. Его друзья были так же разнообразны, как и его коллекция.