«Да, – подумала Анна. – Да, я поужинаю с тобой и посмотрю твой новый дом, и поговорю с тобой до того, как ты уедешь». И заглянула в его глаза, которые были так близко, смотрели так тепло; он улыбался ей. Как ей нравилось сидеть вот так рядом с ним, будто в семье. Ей нравилось, что он был здесь, видел, как она изменила решение, принятое раньше семьей, убедила в своей правоте. «Да, – подумала Анна, – да, я бы так хотела увидеть тебя завтра вечером». Женщина представила себя в его новом доме, как проходит по пустым комнатам в тишине зимнего вечера; увидела, как они стоят у окна, глядя на долину горы Тамарак, склоны которой мерцают в лунном свете, как белые реки среди черных сосновых лесов, а потом почувствовала, как его тело прикасается к ее телу, его руки обнимают ее, губы приближаются к ее губам...
Все внутри у нее сжалось от страха.
– Нет, – выпалила она. – Я не могу. Извини. Я, правда, не могу. Извини.
Выражение его лица изменилось; он отпрянул назад.
– Ты меня тоже извини, – холодно сказал Джош, потом как будто отстранил ее от себя. – Ты была великолепна сегодня вечером; я восхищен твоим мастерством Думаю, это хороший выход для всех их, интересно будет посмотреть, как все получится. Прошу прощения. – Он повернулся к Робин, которая как раз принесла ему чашку кофе, и начал разговаривать через стол с Уильямом.
Анна сидела очень тихо. «Это было жестоко, – подумала она. – А чего я ожидала? Я все время его отталкиваю, что еще ему остается делать, кроме как отвернуться от меня? Он заслуживает лучшего. Он заслуживает, по крайней мере, объяснения». Но она знала, что не сможет этого сделать. Если выбирать между тем, рассказать ли о прошлом или закрыть дверь перед дружбой с Джошем, она бы закрыла дверь.
«Но это не имеет значения, – подумала Анна. – Я уже имею так много, что это не имеет значения. Сегодня вечером имею». Все вокруг выглядели дружелюбно. Даже Уолтер и Фред спокойно пили кофе и разговаривали с остальными, как будто все еще будет решаться. Чарльз наклонился к Гейл; он не улыбался, но больше не выглядел враждебным. Конфликт был исчерпан.
«Я сделала это, – думала Анна. – Я победила, я победила. – Она считала это своей заслугой, как и все свои победы, всю работу, которая заполняла ее жизнь и приносила ей удовлетворение. – Я победила». Это все, что ей было нужно. Мэриан поставила перед ней тарелку с куском тыквенного пирога, политого жженым имбирем.
– Спасибо, моя дорогая Анна, – тихо сказала она. – Ты была великолепна и спасла нас от ужасно опрометчивого поступка.
Анна посмотрела на пирог. Они с Гейл вместе пекли его, это символ ее места в семье. Какая разница, что у нее не было акций, чтобы голосовать, когда они принимали решение, или что Джош отвернулся от нее и разговаривал через стол с Уильямом? Все было прекрасно. Не о чем жалеть.
– Это было потрясающе, – сказал Кит. Телефонную трубку он зажал между ухом и плечом, ноги положил на стол, а сам чистил пилочкой ногти. – Знаешь, она не только пробежалась по всему этому, и все подняли лапки кверху и передумали; просто невероятно; это надо было видеть.
– Что, черт возьми, она сказала? – спросил Винс.
– Немногое, вот это и было потрясающим. То есть лишь задала кучу вопросов. И они вроде как поежились посуетились, немного повопили и потом переголосовали! Ну, по-настоящему они вроде не голосовали, а просто сказали, знаешь, что думают, что на самом деле они не хотели продавать, только, как я говорил, они продали бы часть компании этим парням из Египта. Она задавала вопросы, и они говорили, а Нина все время повторяла «О, дорогая», ты знаешь ее; а потом вдруг стала жесткой и собранной – я думаю, ты когда-нибудь видел Нину собранной – и подвела итог, и все, знаешь, согласились, и все было кончено. Единогласно. Это было что-то! А все она. Анна. Она чертовски невероятная, знаешь?
Молчание длилось долго. Кит покончил с ногтями на левой руке и взялся за правую. Он был один в конторе в семь тридцать утра, на следующий день после Рождества, только круглый дурак вылез бы в это время из постели. Но во Флориде разница во времени была на два часа вперед. Винс проводил там праздники с несколькими политиками, а он всегда говорил ему звонить пораньше.
– Ты еще слушаешь?
– Да, – ответил Винс. Он вытянулся в кресле у бассейна, солнце падало на его голые ноги и грудь, и он пытался представить себе Тамарак в снегу. Ненависть переполняла его. Он ненавидел этот город. Ненавидел людей, которые жили в нем, и туристов, и своих родственников, у которых там были дома. А больше всего он ненавидел эту суку.