Этна не заметила, как осталась в комнате одна. Ладони покалывало от прошедшего жара, а тело била дрожь. В голове был полный сумбур и непонимание. А еще страх. Ужасное, сковывающее тело, чувство. Страх перед неизвестностью объясним. Страх перед темнотой понятен. Но страх перед собственным «Я» … Такая вещь не имеет объяснения. Она противоестественна также, как снег летним днем. Хуже такого страха не может быть ничего.
Молодая целительница медленно села на кровать, пытаясь найти хоть какое-нибудь объяснение происходящему. Она не понимала, как смогла призвать то, о чем даже не догадывалась. Это ведь была сила, да? Ее сила, спящая в ней столько лет. Бесконтрольная, уничтожающая энергия, данная ей от рождения и выпущенная на свободу посредством злости. Этна ведь до этого дня не могла припомнить, чтобы когда-нибудь злилась вот так, по-настоящему. Она могла обижаться, негодовать, ненавидеть, сожалеть, но злиться? Никогда. На непростительные и ранящие слова всегда было две реакции: молчание и острый ответ. Но она никогда не показывала свой истинный гнев, вызванный болью. Он всегда был заперт в ее груди за толстым слоем льда сожалений и острых шипов ненависти к самой себе.
Но там, во Дворе, ее лед безжалостно раскололи, а острые шипы срезали, будто сорняки. Гнев был свободен, а вместе с ним и губительная сила.
Этна обхватила голову руками, ощущая их угасающий жар. Хотелось сидеть вечность в этой комнате с обгоревшим полом и золой на полу. Ей нельзя выходить отсюда. Не тогда, когда она потеряла контроль над собой и едва не убила Калисто. Ту, кого она любила, кому доверяла и верила. Да, она была очень зла на бывшую наставницу за ее ложь, но юная целительница никогда не желала ей вреда или того, что можно назвать смертью в это время.
— Вам стоило найти способ убить меня тогда. Монстр всегда будет монстром, даже если у него добрые глаза и красивая улыбка.
— Не было способа, Этна, — дверь в комнату распахнулась и в нее друг за другом вошли Велес, Зара, Эйгон и Алиссана. На лицах целителей читалось явное беспокойство, но страх они упрямо прятали, хотя Этна знала и чувствовала его. Она сама себя напугала, так что уж говорить о них?
— Пламя попросту не позволяло нам сделать это. Мы перепробовали тысячу способов, поверь, — отозвался Эйгон, чей серьезный взгляд сейчас был очень кстати. Какой бы разговор не затеяли старшие целители он будет очень и очень непростым.
— И теперь пожинаете свои плоды. Вам было лучше в таком случае попросту оставить меня умирать или позволить волкам сделать за вас всю грязную работу, — она покачала головой, усмехаясь, поднимая голову с ладоней и обводя глазами знакомые лица. Лица людей, что воспитали ее и поделились своими знаниями. Лица людей, что были добры к ней. Лица людей, что лгали ей. Лица предателей.
— Мы не могли так поступить с младенцем, Этна. Мы же не изверги какие, — Зара покачала головой, хотя наверняка она и все остальные подумали о том, что это было бы правильным — поступить так, как сказала молодая целительница.
— Разумеется, нет. Просто теперь извергом стала я. По моей вине произошло это. По моей вине могла пострадать Калисто. Как она, кстати? — Этна перестала улыбаться, чувствуя пустоту внутри. От стоящих над ней четырех целителей легче не становилось. Они будто были ее немым укором в том, что произошло по ее вине. В том, в чем она была невиновна. В том, чего можно было избежать девятнадцать лет назад.
Гнев разрушителен. Жалость ужасна. Сострадание — слабость. Но хуже всего — милосердие. Лишь оно одно, притворяясь светлым чувством, безжалостно втыкает в спину нож тогда, когда совсем не ждешь этого. Лишь оно одно — самое настоящее зло, совершаемое во благо.
— Будет в порядке, — ответил Велес и Этна покачала головой. Слова утешения ничуть не утешили ее. — Тебе больше никогда не следует применять свою силу, Этна.
— А как же пророчество? — она вскинула бровь, встретившись своим темным взглядом с выцветшими серо-голубыми глазами старейшины. Они были полны решительности и твердости. Никакой мягкости на лице, испещренного морщинами.
— Тебе не нужно исполнять его, Этна. Всем и без того хорошо живется, все привыкли к такому порядку вещей.
— И никто не осудит тебя за это, если никто не узнает, кто ты.
