– Ну, так-то умно, – признал Нурислам. – Проявил смекалку, перехитрил врага. Но я повторяю свой вопрос…
Осталось першение в горле, иногда кружилась голова. Но это не мешало жить и работать. Бориса Лаврентьевича Дворского временно изолировали в гостиничном номере, у двери выставили охрану. Номер обыскали – на предмет колюще-режущих и прочих опасных предметов. Иногда заходили с проверками. Выпрыгнуть в окно Борис Лаврентьевич не пытался, вел себя смирно. «В чернухе гражданин, – сообщила охрана. – Не ест, не пьет, права не качает. Но радуется, что жив».
К Инге Валерьевне вопросов не было. Кроме одного – но вопросами морали органы не занимались. Командировка закончилась, ее никто не держал. В случае необходимости можно вызвать в Комитет и в Москве. Гражданка Медянская улетела в столицу первым же рейсом. На следующий день Никита с Зинаидой взошли на борт. Майор любезно пропустил вперед Дворского. Борис Лаврентьевич был бледен, но держался. На руки, скованные наручниками, был накинут плащ. Ему досталось «козырное» место – у иллюминатора. И все же пассажиры посматривали с опаской – шила в мешке не утаишь. Во время полета Дворский не вымолвил ни слова, с тоской смотрел в окно, много думал – видимо, выстраивал линию защиты. При сходе с трапа задержанного приняли на руки московские товарищи.
– Поздравляю, Никита Васильевич, – Зинаида смотрела как-то странно, – вот и закончилась наша боевая командировка. Вы вели себя просто как Спартак, окруженный римскими легионерами…
– Ты тоже проявила себя с положительной стороны, – похвалил Никита. – Сделала подножку, потом всех построила и со мной нянчилась. Спасибо, Зинаида. Послезавтра не забудь прийти на работу.
Остаток вечера, ночь и все последующее воскресенье он провел дома, спал как сурок, слонялся из угла в угол, снова спал. Раскупорил бутылку коньяка, подаренную на день рождения щедрыми коллегами, выпил пару стопок. Подумав, махнул третью. Больше пить не стал, убрал бутылку в тумбочку. Отношения с алкоголем у майора госбезопасности сложились приятельские, но не любовные. Не за горами была депрессия, чувствовалось ее опустошительное приближение. Вечером он сидел у голубого экрана, следил за судьбами членов семьи Савельевых. Бесил некто Алейников из НКВД, подозревающий всех и каждого. С этим вопросом создатели фильма перемудрили. Хотя кто сейчас упомнит, как там было на самом деле?
Коллеги смотрели на Никиту странно, словно это был не он, а его неудачная копия.
– Физкультпривет, командир, – неуверенно поздоровался Белинский. – Ты как, нормально? Выглядишь, честно говоря, хреново.
– Не приставай к человеку, – проворчал Олежка Яранцев, опасливо следя за траекторией движения начальства. И добавил, понизив голос: – Все там однажды будем…
Дворский, съежившись, сидел в комнате для допросов. Последние двое суток изменили человека. Ему было что осмыслить и переосмыслить. Мятый, заросший щетиной, с запавшими глазами. Никита заполнял «шапку» протокола, украдкой посматривая на задержанного.
– Спасибо вам, что спасли жизнь мне и Инге Валерьевне… – выдавил из себя Дворский. – Не знаю вашего имени, простите… Вы успели вовремя, нас бы убили…
– Не уверен насчет Инги Валерьевны, но вас бы убили, Борис Лаврентьевич. Пустяки, не надо благодарности. Я делал свою работу. Зовите меня просто – гражданин майор.
– Хорошо, я понял… – Дворский с усилием сглотнул. – Вы можете не афишировать, что застали нас с Ингой… Валерьевной в одной кровати? Товарищ Медянская давно замужем, у нее взрослые дети, уважаемый муж…
– Серьезно? – удивился Платов. – Это все, что вас беспокоит? Измена Родине, работа на иностранные спецслужбы – это как бы не в счет? Вы странный человек, Борис Лаврентьевич. Разбирайтесь сами со своими женами и любовницами. Если обнародование данного факта не потребуется в интересах следствия, то нам нет до него никакого дела. Не в мусульманской стране живем, где за подобные вещи забивают камнями.
– Хорошо, спасибо… Подождите, гражданин майор… – Дворский стал усердно растирать лоб. – Я не изменял Родине и никогда не работал на иностранные спецслужбы. Это чистая правда, можете у любого спросить…
– У кого? Может быть, у гражданина Старчоуса Федора Григорьевича? Впрочем, не уверен, что он представлялся этим именем.
Дворский побледнел. Все правильно – неважно, какой фамилией тот представлялся, арестант понял, о ком речь. Никита положил на стол старую фотографию Старчоуса, наблюдал за реакцией Дворского. Последняя не заставила ждать. Лицо собеседника меняло оттенки – от темно-серого до пунцового.
