– Я специально, – созналась я. – Эта кнопка никогда мне не нравилась.
– Ого! – послышался крик, и на крыльцо вылетел Эдди. – Ты не говорила, что приехала Слоун! – Он бросился на меня.
– Ничего себе! – воскликнула я. – Ты что, за неделю вырос? Такое ощущение, что ты стал на пару сантиметров выше, чем когда мы виделись последний раз.
– Наверное, скачок роста, – важно произнес Эдди. Он измерил рукой расстояние между макушкой своей головы и моим подбородком.
– Да. Я тебе уже почти до подбородка достаю.
– Нет-нет, – сказала Джуно. – Руку надо держать вертикально, а не горизонтально.
– Я так и держу! Честное слово!
– Значит, ты уже слишком взрослый для подарка?
– Нет, конечно.
– Хорошо, – сказала я. – Я тебе кое-что привезла из Калифорнии.
– Правда?
– Да. Пакет у твоей сестры.
Джуно передала Эдди пакет, и он достал плюшевого медведя.
– Урарашеньки! – обрадовался он.
– Урарашеньки! – повторила за ним Джуно. Она взяла меня за руку, сжала ее сильно-сильно, и мы втроем вошли в дом.
Я ПРАКТИКУЮ СВОБОДНОЕ ПИСЬМО в Университете Хэмлайн на уроке доктора Ли. Она заставляет нас делать это каждое утро, чтобы поддерживать свою креативность. Мы можем писать о чем угодно. Никаких правил и инструкций. Единственное правило: в течение пятнадцати минут нельзя отрывать ручку от бумаги. Минут через десять у меня начинает сводить руку, но я все равно пишу.
Сейчас я пишу про правила, потому что просто не знаю, о чем еще написать. Я в настоящем ступоре. Знаю, знаю, доктор Ли не верит в писательский ступор. (Хотя она ведь никогда этого не увидит. Еще одно правило свободного письма: делиться ни с кем не нужно.) Я всегда была согласна с тем, что писательского блока не существует. Раз так сказала доктор Ли, значит, это правда: всем всегда есть что сказать. «Может быть, вы точно не знаете, как это сказать, но для начала просто скажите это как придется».
Но теперь… Не знаю. Сейчас довольно рано, стоит август, самый ленивый месяц в году, и в моей жизни произошло столько всего, что я вообще ее с трудом узнаю. Так что прямо сейчас писательский блок кажется мне вполне возможной перспективой. И я уже записала все правила открытого письма, но знаю, что доктор Ли следит, чтобы мы не отрывали ручки.
Бла. Бла. Бла. Бла-бла-бла!!!
Доктор Ли только что сказала, что осталось пять минут. Она всегда говорит, сколько осталось времени, каждые пять минут. Может быть, вы и следите за нами, доктор Ли, но вы понятия не имеете, какую белиберду я тут пишу. Слава богу, иначе наверняка пожалеете, что попросили руководство сделать исключение и допустить школьницу на университетский курс.
Мне не дали стипендию, как в придуманном мною курсе в Стэнфорде. Но папа разрешил мне потратить часть заработанных летом денег. Наши отношения становятся все лучше, хотя между нами нет стопроцентного взаимопонимания. Например, вчера он взбесился из-за того, что за ужином я переписывалась с Джуно. Но больше нет ощущения, что мы чужие люди, которые случайно живут в одном доме. Я нашла воскресную группу поддержки для выживших после самоубийства. Николь рассказывала про такие. Мы с папой ходим туда вместе.
В прошлое воскресенье по дороге домой мы заехали на могилу Талли. Я боялась туда ехать, потому что не хотела видеть ее имя на могильной плите, вбитой в землю. Оказалось, там еще нет никакой могильной плиты.
Согласно еврейской традиции, примерно через год после ее смерти пройдет церемония установки могильной плиты. Это дает семье время привыкнуть к тому, что человека больше нет, прежде чем увидеть имя на могильной плите – своего рода официальное подтверждение смерти. Вряд ли я когда-либо привыкну к отсутствию Талли. Часть меня до сих пор думает, что завтра я проснусь и услышу, как она зовет меня: «Слоник, у меня отличная идея». Я побегу к ней по коридору, и воспоминания обо всем этом ужасном кошмаре уйдут в небытие, как сны. Скорее всего, я буду помнить, что мне приснился плохой сон, но что именно – забуду.
Мы недолго пробыли на кладбище. Вычистили грязь из щелей маминой плиты и положили сверху мелкие камешки. Еще одна еврейская традиция – оставлять на могилах камни вместо цветов. Цветы умирают, а камни нет. Камни на могиле – символ бесконечной любви. Мы положили камни на мамину могильную плиту и на пустое место рядом, где будет могильный камень Талли – скоро, я знаю. Но не сегодня.
Когда мы вернулись к машине, было уже почти восемь. Солнце зашло. (Или Земля отвернулась от Солнца.) Когда Талли умерла, стоял май, и дни становились длиннее. Прошло три месяца и пять дней. Дни опять становятся короче. Папа сел за руль, и я была не против. Последнее время я постоянно тренируюсь, но пока не готова водить ночью. Я только что была на группе поддержки, а потом на могиле сестры. Талли была права: я способна справляться с трудностями, но есть предел трудностей, с которыми можно справиться за один день.
– Осталось пять минут. Хорошо.
