«Танки, – понял он, – нас окружили танками. Как же они сумели это сделать? Совершенно невидимо, неслышимо… Как?»
В ответ на автоматную очередь старшего лейтенанта ударил пулемёт, снег около ног Горшкова взрыхлился невысокими сияющими султанами, рассыпался искрящимся сеевом.
– Русские, вы окружены! – послышался тот же самый железный голос, всколыхнул крутящееся визгливое пространство, смешал вьющиеся снеговые хвосты. – Сдавайтесь!
Снег около ног старшего лейтенанта снова вспорола пулемётная очередь. Сзади также ударил танковый пулемёт, прорявкал гулко – этот ствол был крупнее калибром, от пуль под ногами разведчиков задрожала земля, Волька даже взвизгнул и свалился на снег. В следующее мгновение вскочил. Оборванный клок простыни свисал у него с плеча, будто кусок греческой туники.
– Сдавайтесь! – снова врезался в грохочущее пространство железный голос. – Сопротивление бесполезно. Бросайте оружие!
Горшков покосился на Мустафу, стоявшего рядом, пошевелил губами немо, облизал их языком, не боясь, что влажную плоть ошпарит мороз, и прохрипел громко:
– Давай, Мустафа!
Мустафа покосился на командира, понял, что происходит у того в душе и швырнул автомат себе под ноги. Близко швырнул, так, чтобы в одно мгновение можно было дотянуться до него.
– Правильно. Бросайте оружие! – человек с железным голосом неплохо знал русский язык, говорил чисто, без немецкого «заикания».
Строчка крупных тяжёлых пуль снова взбила снег у ног разведчиков, Горшков поморщился. Ни страха, ни ожогового состояния, возникающего в пиковых ситуациях, у него не было – возникла нехорошая далёкая боль, которая тут же сменилась странным спокойствием – ну, будто бы и не с Горшковым, не с его людьми всё происходило, а с кем-то другим, и старший лейтенант оказался обычным посторонним наблюдателем, взирающим на происходящее со стороны.
Но душевное спокойствие это было недолгим – всё-таки с ним происходила эта неприятная история, с ним, а не с кем-то ещё, и не в кино это было совсем, – у старшего лейтенанта остро и больно сжалось сердце, заломило уши, глаза начал жевать резкий свет прожекторов. Он бросил свой автомат. Следом бросил Охворостов, за ним – Соломин.
Отвоевались!
Не верилось, что всё может произойти так быстро и так для них бездарно. Охота превратиться в дерево, в земляную кочку, в обледеневший кусок снега, охота умереть до того, как их загонят в лагерь.
В слепящем прожекторном свете появилось несколько гибких синих теней. Это были немецкие танкисты. А может, и не танкисты, может, обычные солдаты, специально взятые в экипажи на время вольного поиска – пять человек. Трое из них размахивали автоматами. Тени неровно раскачивались в электрическом свете, иногда, перекрытые снеговыми хвостами, исчезали, но тут же, спустя несколько мгновений, возникали вновь, всё ближе и ближе – настороженные, злые, будто вылезшие из преисподней, готовые в любое мгновение открыть пальбу.
Горшков, сузившимися глазами глядя на приближающихся немцев, сплюнул себе под ноги.
В ушах гудело, прожекторная резь слепила глаза, не хватало дыхания – плохо было Горшкову. И его людям было плохо.
– А ну всем поднять руки! – прокричал один из фрицев. Это был тот самый «говорильщик», неплохо знающий русский язык.
– Боятся, суки, – тоскливо прохрипел Мустафа.
– Ничего, ещё не вечер, – упрямо набычив голову, пробормотал под нос старшина Охворостов, сжал кулаки, потом разжал. – Не вечер… Факт! Этих пятерых мы скрутим в один присест, они даже глазом моргнуть не успеют, только автоматы, как ржавые железки, полетят в разные стороны… Тьфу! – старшина сплюнул себе под ноги, набычился ещё больше.
– Как сказать! Они нынче хитрыми стали – чего-нибудь обязательно придумают, – Соломин так же, как и старшина, сжал кулаки.
Немцы подошли к ним на расстояние в десять метров – примерно так, и остановились, направив стволы автоматов не разведчиков.
– Раздевайтесь! – неожиданно скомандовал «говорильщик», знающий русский язык. – Снимайте с себя всё!
– Как так? – Охворостов выпрямился с протестующим хрипом.
– А так! До кальсон. Понятно?
– Непонятно. Ничего не понятно, – Охворостов подёргал головой и снова сплюнул себе под ноги.
Немец нажал на спусковой крючок автомата, в землю в двух шагах от сбившихся в кучу разведчиков всадились пули, снег зашипел, брызнул резвыми струйками в стороны.
– Так, надеюсь, понятно? – немец рассмеялся: собственные действия понравились.
Охворостов со злостью рванул узел простыни, завязанный под подбором, скомкал ткань и швырнул в снег. Порыв ветра тут же подхватил её, проворно скрутил в жгут и поволок на один из прожекторов. Расстегнул телогрейку, медленно стащил её с себя и бросил под ноги.
Под телогрейкой у него красовалась душегрейка – меховой жилет, сшитый из заячьих шкурок – вещь в условиях фронта очень ценная, с такой одеждой в морозы не пропадёшь.
– Дай-ка сюда это, – немец, говоривший по-русски, продолжая оставаться на расстоянии, ткнул стволом «шмайссера» в старшину. – Снимай, снимай! – засмеялся плотоядно: душегрейка была неплохим трофеем.
