Старшина со стоном стащил с себя заячью меховушку – он сам настрелял косых, штук восемь настрелял, что в условиях фронта было очень непросто, здесь вся живность бежит от грохота пальбы, и сам выделал шкурки, – отдавать душегрейку было особенно жалко…
– Кидай, кидай, – немец сделал гребковое движение рукой, показывая, куда надо бросить трофей – разведчиков фрицы держали на расстоянии, близко не подпускали. – Ну, русский!
Охворостов на мгновение поднёс душегрейку к лицу, втянул в себя лёгкий запах, исходивший от меха, – это был запах прошлой жизни, удачной охоты, вечерних сидений около котелка с чаем, – по лицу его пробежала судорога, и старшина швырнул безрукавку к ногам немца.
Тот поспешно поднял её и тут же натянул на себя, прямо на шинель. Засмеялся довольно.
– Хорошо! – через мгновение вновь ткнул автоматом в сторону разведчиков. – Раздевайтесь все! Не ждите команды. Или вы хотите, чтобы начальник ваш, – он похлопал рукой по «шмайссеру», – отдал вам отдельный приказ? А?
Не дожидаясь ответа, немец нажал на спусковой крючок автомата. Прозвучала длинная звонкая очередь. Пули плясали у самых ног разведчиков, взбивали снег. Низко над головами людей носился хохочущий ветер. Как сумел опуститься в лощину – неведомо…
– Быстрее! Шнеллер!
Немец дал вторую очередь. Горшков снял с себя полевую сумку, швырнул её в обледеневшую, забитою снегом ложбину, потом стянул с головы шапку, бросил туда же.
– Шнеллер! Снимай валенки! – прокричал немец, пристукнул одним сапогом о другой. Обуты немцы были в сапоги с укороченными широкими голенищами. Конечно, в таких сапожках только звону давать, да ещё зубами лязгать – вот это делать удобно, а для другого они не годятся. Валенки – самая лучшая обувь для нынешней зимы.
Старший лейтенант носком правого валенка подцепил пятку левого, сдёрнул с себя нагретую обувку. Оставшись в портянках, поморщился – холодно было.
– Это тоже снимай, – потребовал немец и показал рукой на портянку.
«Интересно, как же он будет наматывать портянку, – невольно, с каким-то сонным спокойствием подумал Горшков, – немцы совершенно не знают, что такое портянки, никогда ими не пользовались… Вместо шарфа накрутит на шею? – старший лейтенант медленными движениями размотал портянку, бросил её поближе к немцу.
На ноге остался только носок, обычный нитяной носок из комплекта командирского обмундирования. Горшков ступил ногой в носке на снег, тот опалил подошву огнём – мгновенно достал сквозь тонкий трикотаж, старший лейтенант невольно охнул.
– Другой валенок снимай! – потребовал немец. – Шнеллер! Все раздевайтесь, все! И разувайтесь… Быстрее! Сейчас стрелять буду!
– Он действительно сейчас стрельнёт, гад этот, товарищ командир, – прогудел Мустафа на ухо старшему лейтенанту. – Очень нехороший немец. Собака!
– Непонятно, что они хотят сделать с нами, – едва слышно шевельнул и губами Горшков.
Мустафа услышал его, пробормотал:
– Если бы захотели расстрелять – расстреляли бы давно, даже бегемоту понятно!
– Да. Саданули бы из пулемётов – от нас только бы брызги во все стороны полетели… Не-ет, они затеяли что-то другое.
Через несколько минут уже все разведчики стояли на снегу, в исподнем приплясывали. Соломин вообще был босой, стоял косо, с трудом шевелил большими, с крупными белыми ногтями пальцами ног, лицо его также было белым – щёки прихватил мороз.
– Соломин, лицо снегом потри, – крикнул ему Горшков.
В ответ Соломин вяло махнул рукой.
– Это уже не имеет никакого значения…
– Имеет. Ещё как имеет! – Горшков стиснул зубы. – Надо только узнать, чего они хотят с нами сделать, а там уж – наш ход.
– По одному – проходи, – скомандовал немец, повёл стволом автомата, показывая, куда надо идти.
А идти надо было прямо на танковые прожектора. Горшков ощупал ногой твёрдый ледяной заусенец, вспухший в глубине снежного слоя и теперь острым неудобным обломком вылезший на поверхность, поморщился от боли, проколовшей его до самого позвоночника, сделал крохотный неловкий шажок.
– Шнеллер! – привычно выкрикнул немец, вяло похлопал однопалыми варежками, задавая ритм движению – разведчиков он уже считал своими пленными, в тёмных полупустых глазницах его иногда посверкивали огоньки – в зрачках отражался прожекторный свет. – Быстро! Быстро!
Горшков шёл на лезвистый яркий луч, способный расплавить снег, щурился недобро и задавал себе один и тот же вопрос: как же они так лопухнулись и проворонили фрицев? Как теперь выбираться из плена? Старший лейтенант втянул сквозь зубы воздух в себя, засипел дыряво. Конечно, и на старуху бывает проруха, но не такая же! Он почувствовал, как к глотке уползли слёзы, влажно захлюпали, перекрывая путь воздуху, дыхание стало прерывистым, в следующее мгновение слёзы, кажется, и вовсе замёрзли – не стало их. И дыхания не стало.
