Босых, раздетых, наполовину уже омертвевших от холода разведчиков загнали на танки, наверх, на броню. Ноги мигом примерзли к железу, пальцы скрючили в рогульки от студёного огня, хотелось выть волками, кричать, плакать, но ни старший лейтенант, ни Мустафа, ни Охворостов этого не делали – бесполезно было.
Разместили пленников на двух танках, броня остальных машин, принимавших участие в этой операции, осталась свободна, немцы похватали одежду и обувь разведчиков, сунули в нутро танков, туда же попрыгали и автоматчики. На броне, с пленными, остались лишь двое фрицев – один горластый, знающий русский язык, – как оказалось вблизи, похожий на индюка с низко отвисшими малиновыми брылами, – взобрался на машину, где находились старший лейтенант с Мустафой и ещё несколькими разведчиками, второй запрыгнул на другой танк…
Горшков стиснул зубы.
Немец хлопнул рукой по люку танка – команду подал: поехали! Танк косо, оседая одной гусеницей в снегу по середину катков, прополз полсотни метров, заревел трубно, выпуская из патрубков вонючий дым, и остановился. Его обогнали танки, на которые немцы не удосужились посадить «десант», – несколько машин, одна за другой, следом, вновь прочистив патрубки рёвом, двинулся танк, на котором находился Горшков, замыкающим пошёл второй танк, на котором находилась другая группа плененных разведчиков. На этот танк также поставили автоматчика, для охраны – осоловелого от мороза, с лицом, украшенным несколькими струпьями – следами обморожений и толстыми бабьими губами.
Когда танки чуть прибавили газу, стоять на броне стало невозможно – лучше уж пулю в лоб, – студь пробивала до костей, мозг вымерзал прямо в черепе, ноги мёртво прикипели к металлу, будто прикрученные гайками – не оторвать. И боль. Боль дикая. Никакого другого ощущения, кроме боли не было. Горшков покрепче ухватился за скобу, приваренную к броне, перегнулся к Мустафе: как он там?
Мустафа держался. Набычился, согнулся в три погибели, побелел лицом и руки у него были белые – мороз брал своё. Надо было действовать – Мустафа готов к этому. И Охворостов готов.
В лицо ударил ветер, перемешанный с мёрзлым снегом, выбил из глаз слёзы, Горшков скорчился, увидел внизу, рядом со своими ногами, пляшущие ноги Мустафы и тоже заплясал. Так заплясал, что из-под пяток, кажется, полетели ледышки-брызги. С губ сорвался стон. Лицо Мустафы перекосилось, глянул снизу на старшего лейтенанта, рот у него зашевелился, сполз сторону и застыл на морозе.
Танки сейчас шли по краю заснеженной балки, по самому слому. Вверху, на закраине, снега было меньше, чем в длинной извилистой балке, в самой балке – больше, много больше. Наверняка в балке имелось много мест, где в снег можно было уйти с головой.
– Бежим! – выкрикнул Горшков с яростной злостью и вцепился пальцами в глотку немцу, сторожившему их.
Немец запищал (звук был тонкий, острый, будто кто-то проткнул резиновый шар), задёргал руками, с головы его слетела шапка с нахлобученной сверху каской, обнажилось лысеющее темя с редкими тёмными волосами. Горшков, продолжая сдавливать немцу горло, что было силы ударил его головой в лицо, в переносицу. Немец обмяк – потерял сознание.
С танка спрыгнул Охворостов, покатился в сторону, сделался на сером ночном снегу невидимым, потом спрыгнул Волька, следом ещё двое. Медлил, не покидал броню только Мустафа, скорчившись, выгнув голову, он смотрел снизу вверх на командира и перебирал ногами по заиндевелому металлу, не зная, чем помочь старшему лейтенанту.
– Мустафа, беги! – прохрипел Горшков, додавливая немца. Горло у того уже сделалось мягким, бескостным, Горшков расплющил, сломал пальцами несколько хрящей говорливому фрицу – теперь не будет талдычить по-русски. Хватит, отталдычился!
– Без тебя не могу, командир, – прохрипел Мустафа в ответ, он впервые назвал Горшкова на «ты», раньше этого не было.
– Беги, я приказываю! – старший лейтенант выплюнул из себя вместе с остатками сил какую-то ледышку.
– Нет!
На броне остались они вдвоём, командир и подчинённый, на замыкающем танке также возились люди – там разведчики прижали второго автоматчика. Танки шли на прежней скорости, не меняя направления – водители ещё ничего не заметили.
Додавив немца, Горшков сдёрнул с его шеи автомат и прыгнул с брони в балку, прямо в снег, нырнул в него целиком, с головой и ногами, и поспешно, судорожно заработал ногами, локтями, коленками, руками, стараясь уплыть в сторону.
Одновременно с ним в снег прыгнул Мустафа, зарылся в него целиком, проворно пополз вниз. Хорошо, что снег был сыпучим, как сахар. Мустафа чувствовал, головой своей, сердцем, душой ощущал, что командир находится рядом, старался держаться его, не удаляться, в забитые снегом уши просачивались далёкие глухие звуки, шорохи, шум, скрип… «Хрен вам с редькой, а не плен, – возникло у него в голове возмущенное, злое, – дулю вам в рыло, а не плен, задницу с двумя дырками…» Он выскочил на поверхность снежного покрова, увидел над собой мечущиеся светлые полосы – это шедшие впереди танки развернулись и включили прожектора, – выбил изо рта снег, покрутил головой, надеясь увидеть командира.
Не увидел – старший лейтенант находился под снегом, всаживался пальцами, ногтями в мёрзлую сыпучую плоть, задыхался и упрямо полз дальше. Странное дело – холода он сейчас не чувствовал совсем.
Мустафа остриг ногами воздух, будто собирался уйти в воду и снова ушёл под снег. Дальше, дальше, как можно дальше от проклятого места…
Он полз долго, очень долго, грыз снег зубами, ломал об него пальцы, остановился, когда в груди возникла боль, виски сдавили невидимые щипцы – в лёгких кончился воздух, Мустафа захрипел задавленно и выбрался на поверхность. Перевернулся на спину и, раскинув руки крестом, отплюнулся тягучей, от усталости сделавшейся сладкой слюной. Поёрзав затылком по снегу и, сделав углубление, повернул голову влево и чуть не вздрогнул: рядом, утопив лицо в снег, лежал командир.
Мустафе показалось, что Горшков мёртв – и лицо мёртвое, белое, мёрзлое, и тело мёртвое, неподвижное – ни одной живой приметы, и снег, попадавший на старшего лейтенанта, не таял, поскольку человек этот был уже мёртвый.
– Ну как, Мустафа, жив? – не поворачивая головы и не открывая глаз, тихим сиплым голосом спросил старший лейтенант.
– Жив, товарищ командир. И вы, я вижу, живы…
– Жив, Мустафа, – Горшков шевельнулся устало. – Как там ребята наши? Видно кого-нибудь?
– Никого не видно. Танки только шмурыгают туда-сюда.
– Надо ползти дальше, Мустафа, – с трудом выкашлял из себя Горшков, – на ту сторону…
– А вдруг танки обойдут лощину и появятся на той стороне? А, товарищ командир?
– Не обойдут, – уверенно прохрипел Горшков, – это не лощина, а балка. А балка может тянуться километров на пятнадцать. Её хрен обойдёшь, Мустафа.
– Тогда поползли. Надо двигаться. Иначе мы замёрзнем.
Горшков ничего не сказал на это, приподнял и окунул голову в снег, в следующий миг проворно заработал руками. Зацепленный ремнем за локоть, за ним тащился немецкий автомат.
А наверху, на закраине балки, продолжали беситься, ездить взад-вперёд танки. Ревели моторы, чёрный дым, тугими струями вырываясь из выхлопных патрубков, уносился в косматое тёмное небо, мела позёмка, закручивала снег в тонкие высокие верёвки, ветер со злым хохотом перекусывал их, и свитые стеклистые жгуты с грохотом шлепались вниз…
Они проползли ещё немного, уткнулись в крутой бок балки и, ошалело крутя головами, выбрались на поверхность почти одновременно. В то же мгновение услышали автоматную очередь. На противоположном стороне балки, на гребне закраины, стоял автоматчик и методично поливал из «шмайссера» темноту.
Очередь прошла совсем недалеко от разведчиков, встряхнула землю, снег, протыкаемый пулями, зашипел сыро, в следующее мгновение очередь отползла в сторону, разбила толстый кусок льда, невесть откуда тут взявшегося, и угасла.
Автоматчик посветил в глубину балки фонариком, – ну как будто ему не хватало режущего пламени танковых прожекторов, – ничего не увидел и снова взялся за «шмайссер». Стрелял недолго – кончились патроны. Фриц ловко, в несколько коротких движений сменил рожок и вновь открыл стрельбу.
Опустошив рожок, он плюнул с закраины в балку, послушал, как вскрикивает дурашливо, воет, хохочет пьяный ночной ветер, ознобно передёрнул плечами и побежал к танку, поджидавшему его. С одного раза запрыгнуть на броню немцу не удалось, со второго раза – тоже, вскарабкался он лишь с третьего броска, гулко затопал сапогами по заиндевелому, покрытому морозной крупкой металлу, подавая команду механику, потом прокричал что-то гортанно, по-птичьи резко. Люк открылся, автоматчик нырнул внутрь, танк дёрнулся нервно, будто примёрз гусеницами к снегу, заскрежетал траками, выбил под себя несколько обледенелых кусков и устремился вперёд…
