В колхозе имелась крупорушка. Правда, её надо было немного переделать, и тогда она бы за милую душу мельчила, растирала твёрдые зерна пшеницы и ржи. Была и собственно мельница, передвижной сарай на колёсах – неисправная, как уже знал Шурик, мукомолка. Но исправить её было делом, в общем-то, несложным, её устройство куда проще парового агрегата. Агрегат, вон как визжит! Чёртова машина. Пыхает паром, старается. Как вот только сознаться насчёт военкомата?
Небо почернело, пригнулось к земле, обвисло, вспученным пузом за дома начало цепляться. Непогода, видать, надолго поселилась в здешних местах.
Назавтра Шурик встретил деда Елистрата, по обыкновению хмурого, невыспавшегося – опять ломота всю ночь покоя старику не давала, – со слезящимися глазами, непрочно стоящего на ногах: кости отказывались держать сухое ослабшее тело Елистрата Иваныча. На приветствие Шурика он молча наклонил голову, стёр слёзы с глаз.
– Елистрат Иванович, хочу повиниться перед вами, – начал Шурик неловко, глядя себе под ноги.
– Не винись – сам всё знаю, – скрипнул по-коростелиному дед Елистрат Иваныч, – ещё вчера вечером догадался. Только скажи мне, честно скажи – зачем ты это сделал, а? Обман весь зачем, а?
Шурка торопливо рассказал о своём плане с помолом зерна для фронта и остатками отрубей для себя, для Никитовки.
– Понятно, – по-прежнему без особого восторга проскрипел Елистрат Иваныч. – Но к локомобилю ж ещё и мукомолка нужна.
– Мукомолка у нас есть, вы сами знаете. Неисправная только. Исправить её – опять Христом Богом просить буду вас. Возьмитесь за это, а? Деда Елистрат?
Старик Глазачев пожевал задумчиво губами, словно бы сомневаясь в чём-то, – а в чём сомневаться-то? Ясно ведь всё как Божий день – некому больше браться, тут сомнения прочь – вытянет он это дело, обязан вытянуть.
– Ладно-ть, – пробормотал дед Елистрат наконец, – для начала надо хоть посмотреть, что от мельничишки той осталось. Дыры небось?
– Нет, вроде бы цела мукомолка, я смотрел.
– Специялист! – в груди деда Елистрата что-то рыкнуло. – Покумекать, мозгой пошевелить надо, чтоб осечки не было, – скрипел дед Елистрат Иваныч недовольно, морща печёный, в коричневых старческих крапинах лоб, стирая солёные мутные капли с глаз – и, словно бы стесняясь их, отворачивался в сторону, стряхивал на снег, крякал досадливо.
Похрумкивая катанками по снегу, дед Елистрат Иваныч побрёл дальше по своим делам, пошатываясь из стороны в сторону, бормоча что-то про себя, окутываясь слабым парком.
Всё вроде бы хорошо складывалось, всё образовывалось – если не в этот год, так в следующий деревня с хлебом будет. И запахнет тогда печёным китом в домах, ей-ей запахнет.
