Он передёрнулся, неожиданно представив, как на его почтарский возок нападают худые желтоглазые звери со слюнявыми алчными мордами, впиваются клыками в плечи, в руки, в горло, рвут тело, с разбегу прыгают на спину обезумевшей лошади, сбивают её с ног, и она ржёт тоскливо, предсмертно, окропляя кровью снег. Козырев покрутил головой, сбрасывая с себя наваждение – тьфу, чёрт, блазнятся страхи всякие! Ружьё с собою теперь брать надо, – на вооружённого человека волки обычно не нападают, запах горелого ствола они издали чуют, боятся.
– Слышь, председатель, а у тебя другого ружья нет? – осторожно, стараясь, чтобы никто больше не услышал, спросил почтарь.
– Зачем второе-то? У меня и это надёжное.
– Да я на иную тему гутарю. Запасное я имею в виду. Запасное ружьё у тебя есть?
– Во-о! – встрепенулся дед Петро. – Значит, поверил в мой сказ? А? Ладно, я тебе дам ружьё, – милостиво закончил дед Петро. – Есть пиш-шаль у меня. Продуктов мне за это из райцентра привезёшь.
– Какие там продукты? В райцентре так же голодно, как и здесь.
– А вот какие будут, такие и привезёшь.
– Никаких там нет. Если только варёная бумага, – вздохнул почтарь Козырев, – да пряники из фанеры. Продукт такой, что заворот кишок запросто может стрястись.
«Ничего, ничего-о-о, – думал Шурик, оглядывая засиненную пустую обочину, – скоро мукомолку пустим в дело и ту малость хлеба, что ещё не вывезена на фронт, провернём через машину, вот так. Воспрянем тогда, деды, духом, поедим малость. Ничего-о-о, деды».
Лошадь вдруг захрапела, задирая голову, Шурик вгляделся в синие хлесткие космы снега впереди, различил в них жёлтые тусклые огоньки, и у него сразу остановилось, заныло сердце: волки! Но это были не волки, это мерцала подслеповатыми огоньками керосиновых ламп Никитовка.
Дед Петро молодое воодушевление чувствовал недаром – через полторы недели морозы сдали, и наступила оттепель, с капелью, густо посыпавшей с крыш, с торжествуемым криком ворон, в морозы прибившихся к человеческому жилью и затихших было, а сейчас воспрянувших духом, возобновивших свои разбойные полёты в поисках пищи. Потянулись стаи этих страшноватых птиц прочь из деревни.
На огромную стаю ворон, собравшуюся в поле, люди и обратили внимание.
Когда Шурик поехал туда, то обнаружил целёхонькие сани, порванную одежду деда Елистрата, мятую старую шапку с оторванные козырьком и вперемежку конские и человеческие кости.
Снизу, из-под грудной клетки, поднялся застойный тяжёлый комок, обварил жаром горло, заставил жёстко и сильно забиться сердце. Эх, дед Елистрат Иваныч, дед Елистрат! Как же это так? Шурик, окорачивая слёзы, покрутил головой. Значит, точно, – волки, они, гады… Их работа. Шурик не удержался, сглотнул слёзы. Всё, факт налицо – в никитовской округе появились волчьи стаи, мотай это на ус, председатель.
Как бороться с волками, Шурик не знал, но после похорон деда Елистрата наказал всем строго-настрого, в правлении даже бумаги вывесил: людям в одиночку из Никитовки не выезжать, за скотом следить пуще глаза и, не дай, бог, если какая корова погибнет, – виновному потом будет тяжко жить на белом свете. Предупреждение было серьёзным – Шурик, этот пацан, мальчишка, показывал свой далеко не мальчишеский характер, вот ведь как.
Затихла спрятанная в степных снегах деревенька Никитовка, притаилась в ожидании весны.
