— Он не так прост, как порой кажется, — подумав, ответил Датафарн. — Уверен, ему не только об Искандаре все известно, но и о нас с тобой…
— А уверен ли ты в том, что столица может выдержать осаду?
— Стены Мараканды достаточно крепкие. И припасов на складах хватает. Но странно, что Намич до сих пор не обратился за помощью к соседям, не послал никого за тобой.
— Может, надеялся, что Искандар, дойдя до Окса, повернет обратно?.. Мы ведь тоже думали, что сын Бога не унизит себя, прибегнув ко лжи. Заполучил Бесса, однако обещания не выполнил…
— Что ему Бесс, если перед ним сказочно — прекрасная Мараканда!.. — усмехнулся Датафарн. — Ведь и до него многие на нее зарились. А чем для них кончилось?..
— Искандар ведь не может этого не знать!.. Или ему надо напомнить? — сощурился Спитамен и пригладил усы, скобочкой облегающие уголки рта.
— Наверное, полагается на помощь Бога — отца, — снова усмехнулся Датафарн.
Солнце поднялось высоко и начало сильно припекать. Спитамен обернулся на войско и сделал знак рукой, чтобы поторапливались. Над всадниками, едущими попарно, клубилась желтая пыль. Поблескивали щиты, лес копий торчал над шлемами.
Спитамен расстегнул ворот и провел рукавом по потному лицу.
— Уф-ф, жарко становится, — сказал он. — Где бы нам устроить привал?..
— Надо держаться ближе к руслу Политимета, с речки дует ветерок… Чуть подалее начнутся тугаи[76], там и отдохнем…
Позади слышен топот нагоняющих их конников. Кто-то негромко затягивает песню, слов из-за топота и фырканья коней не разобрать. Но голос удивительно приятный, он кажется Спитамену знакомым.
Хорошая песня — для сердца отрада. Она — поддержка в пути, укрепляет веру в удачу. Но умолк певец. Опять слышен лишь топот копыт, да цикады звенят на обочинах.
— Эй, певец, где ты там? — обернулся Спитамен. — Великий Ахура — Мазда осчастливил тебя прекрасным голосом не для того, чтобы ты молчал. Пой!
Певец запел теперь громче, голос его зазвучал бодрее. Чей же это голос?
Спитамен обернулся, вглядываясь в воинов, пытаясь разглядеть лицо поющего.
— Эй, певец, благодаренье тебе!.. Приблизься ко мне!
Один из всадников пришпорил коня и подъехал, оставив позади облако пыли, сквозь которое лишь смутно угадывались силуэты конников.
— Это ты, Шердор? — удивился Спитамен.
— Я, господин.
— Оказывается, ты не только художник, но еще и певец?..
— Расписывая в горах скалы, я любил петь, господин. Там голос далеко разносит эхо, и чудится, будто сами горы тебе подпевают…
— Почему же я прежде не слышал твоих песен?
— Настроения не было, господин. Когда душа плачет, не до песен…
Спитамен посмотрел на него и понимающе кивнул. Он знал, по ком плакала душа этого джигита. Давно знал. Думал, затянулась, зажила его душевная рана, ан нет… Сколько минуло с тех пор?
Как-то, приехав в очередной раз в Мараканду, Спитамен зашел к старому греку Касу, мастеру — чеканщику, чтобы забрать новый щит, который ему заказывал. У него и застал этого джигита. Он сидел с хозяином за дастарханом. Подсел и Спитамен, не вынуждая повторять приглашение дважды. Хозяин представил ему молодого гостя, назвав его по имени. Затем Спитамен и Кас разговаривали, а джигит молчал. Спитамен и хозяин пили мусаллас, закусывали, а этот ни к чему не притрагивался. Только иногда поднимал голову и с интересом поглядывал на Спитамена, будто хотел сказать что-то. И тогда Спитамен, обращаясь к Касу, сказал:
— Ты назвал имя этого славного джигита, но не сказал, кто он и откуда…
— Этот джигит божьей милостью художник.
— Ахура — Мазде было угодно, чтобы вы и я пришли в этот дом в один и тот же день, — подал наконец голос джигит. — Я почти месяц скитался в горах, переходя из аила в аил, все искал вас. Едва приду, а вас и след простыл. Говорят, вы туда-то поехали — я дальше иду…
— Зачем же я тебе понадобился? — засмеялся Спитамен, с интересом разглядывая его.