— Хотел наняться к вам в дружину.
— Вот как?.. Считаешь, что боевой дружине никак не обойтись без художника?
Шердор развел руками и горестно вздохнул:
— Вот и вы тоже… Разумеется, я хотел наняться к вам не в качестве художника. Я решил стать воином.
— Прости, я пошутил, — улыбнулся Спитамен, окидывая оценивающим взглядом крепкую фигуру незнакомца, и хлопнул его по колену. — В моей дружине и для тебя найдется место. Однако должен тебе заметить, воином может стать любой, была бы сила, а художником — далеко не всякий.
— Вы правы, господин, — согласился Шердор. — Но художник может творить, когда душа его озарена изнутри светом. А в моей душе сейчас потемки, сердце, словно в кипящем масле…
— И для этого есть причина?.. Нет, вы, художники, всегда мне казались чересчур чувствительными!
Шердор смущенно опустил голову, а Кас, заметно волнуясь и с сочувствием глядя на парня, проговорил:
— Если назвать причину, то вас это повергнет в крайнее удивление. Шердор без памяти влюблен…
— Что же тут удивительного? — засмеялся Спитамен.
— Вы спросите лучше — в кого? В дочь самого правителя, Торану!
— Ого!.. — воскликнул Спитамен. — Я же говорю, художники вездесущи! Как это тебя угораздило?.. Или влюбился в нее только потому, что она принцесса?..
А про себя подумал: «Ты волен влюбиться и в ежеутренне блистающую на горизонте Венеру! Ну, и любуйся, пожалуйста, издали, но обладать — никогда!..»
Однако оказалось, что у Шердора не все так безнадежно. Шестнадцатилетняя дочь Каса Мохиен состояла служанкой при дочери правителя. Она поведала Торане о сердечных муках несчастного художника. Та, говорит Мохиен, громко рассмеялась. Однако в глазах у самой промелькнуло любопытство…
Прошло дня три или четыре, и правитель, который ни в какую не соглашался нанять Шердора для отделки новых комнат дворца, вдруг сам послал за ним человека.
Однако не успел бедняга Шердор завершить работу, как был из дворца изгнан.
— Ну и ну, неужто разочаровал принцессу? — лукаво улыбнулся Спитамен. — Такой джигит! Не поверю.
— О нет, ее отец, как только глянул на фрески с изображением красавиц, тотчас узнал свою дочь и догадался, что художник где-то увидел ее, если только — не приведи Бог — они тайно не встречались!..
— О, это еще не причина отказываться от любви, — сказал Спитамен, глядя Шердору в глаза. — Надежды свои пришлось бы оставить, если бы тебя изгнали по высочайшему велению самой Тораны… Что же касается ее отца, то с ним я мог бы поговорить. Признаться, я еще ни разу не выступал в роли свата…
— Вы очень любезны, господин, благодарю вас. Старания ваши будут напрасны. Отец решил выдать ее за знаменитого персидского полководца, — сказал Шердор, и на лице его отобразилась мука. — Лучше возьмите меня с собой, прошу вас…
Спитамен согласился и через два дня, покидая Мараканду, он завернул, как и договаривались, к дому Каса за Шердором.
Прощаясь с Касом, джигит смущенно вынул из-за пазухи ожерелье с кулоном, искусно выполненное из слоновой кости, и положил на ладонь старого мастера со словами:
— Прошу вас… пусть ваша дочь, а моя сестрица Мохиен передаст это Торане. Ожерелье это будет хранить ее от бед, как талисман.
— Ого, да тут никак сама принцесса!.. — восхищенно воскликнул Кас, поднося белый овальный кулон близко к глазам. — Даже мои слабые глаза узнали ее сразу!.. — И, прищелкивая языком, показал Спитамену: — Такое мог исполнить только истинный мастер!.. Кисть и резец ему надо держать в руках, а не меч! Скажи и ты ему это, может, он тебя послушает…
Спитамен тоже без труда узнал изящный профиль Тораны. Глянул на джигита, уже перебросившего через плечо хурджин, и понял, что отговаривать его — напрасный труд.
Пальцы у Шердора были длинные и тонкие, какие, наверно, и должны быть у художника, а не у воина, тем не менее этот джигит очень скоро доказал, что он не робкого десятка…
— А теперь у тебя настроение, выходит, есть? — спросил Спитамен у Шердора, который ехал, приотстав на корпус коня, и тихо насвистывал что-то веселое.
— Да, господин.
— Не потому ли, что полководец, за которого собирались выдать Торану, пал в сражении с Искандаром?
— Нет, господин, не потому. Память о каждом, кто принимает смерть в борьбе с врагом, должна быть свята. А радостно мне оттого, что едем в Мараканду, и мне, быть может, посчастливится хотя бы издалека видеть… — он не решился произнести имя и, обернувшись, обеспокоенно глянул на Датафарна.
За него это сделал Спитамен.
— Торану?
— Да, — сказал Шердор и натянул слегка поводья, чтобы отстать; ему был неприятен разговор на эту тему; его тотчас окутала пыль, и он слился с остальными всадниками.