Наверное, уже более часа длилось радение. Движения начавшей его пожилой женщины постепенно сделались вялыми, вдруг она покачнулась, стала заваливаться на бок, успела проскочить сквозь цепь хоровода и свалилась без чувств. Кто-то брызнул на нее водой, дал попить. Одной молодухе, ждущей, оказывается, ребенка, тоже сделалось дурно. Но ей не дали упасть, подхватили, отвели в сторону, усадили на курпачи, постланные в три слоя…
Смолк голос певицы, но танцующие вроде не замечали этого; женщины постарше толклись на месте, закатывая глаза и шевеля губами, молодые же изгибались, точно змеи, то поднимая вверх руки, то опуская. И от глубоких вздохов — хуув — в! — колебалось пламя костра. «Хуув — в–в!..» Еще кто-то из танцующих рухнул. Через нее переступали, не прекращая танца, спотыкались, пока кто-то не оттащил упавшую в сторону.
Женщина — запевала отдохнула, отпила из ведра холодной воды, ополоснула лицо, проворно поднялась и опять присоединилась к радеющим.
Последние звезды в небе исчезли. Быстро светало. Костер постепенно угасал, и теперь над ним курился только дым. Слабели голоса поющих, стали замедленными движения танцующих. То одна, то другая из женщин отделялась от хоровода, усаживалась на подстилку, обмахиваясь ладонью и тяжело дыша. Та, что начала радение первой, закончила его последней.
С восходом солнца все приступили к дневным хлопотам, предваряющим любой праздник; дети, балуясь и шумя, вновь стали носиться вокруг костра.
В огромном глиняном кувшине принесли шербет, несколько дней настаивавшийся на сушеных абрикосах, персиках, яблоках, разлили его по чашам и разнесли всем, кто теперь отдыхал на подстилках после радения.
…А по соседству, в другом небольшом уютном дворике, обнесенном высокими каменными стенами, по которым карабкался, переплетаясь, виноград, сидели в беседке Хориён и Оксиарт, услаждая себя приятной беседой и молодым мусалласом. Еще дымились только что погашенные факелы, вставленные в специальные гнезда в стенах, а на серебряной посуде уже отражался матовый свет утра. Двоюродные братья всю ночь просидели, не вставая, на деревянном помосте, застланном в несколько слоев мягкими кошмами, и за разговором не заметили, как пролетели часы, вслед за которыми поспешил Навруз. Мотыльками порхали вокруг них слуги, то и дело меняя закуску, унося, что успело остыть, и ставя взамен дымящиеся от жара шашлыки, испеченных в тандыре фазанов с чесночной приправой, подливу из перепелиных языков и толченого ореха.
Из-за высокой стены время от времени доносились голоса женщин, крики детворы, но увлеченные беседой братья их словно не слышали.
— Что ж, брат, у тебя, значит, нынче двойной праздник, — сказал Хориён, осушив чашу и утерев пальцами усы. — И Навруз, и помолвка дочери.
— Воспользовавшись поводом, я послал гонца с приглашением к Спитамену, которого в последнее время не заманишь ни на какой пир.
— Да, он постоянно в хлопотах. Только в каких, непонятно. Должно быть, у вас к нему важное дело, коль послали специального нарочного.
— Хотел купить десять-пятнадцать скакунов из его табуна, чтобы посадить на них своих воинов. А он мне почему-то заявил, что сейчас у него таковых нет. Мне же доподлинно известно, что есть.
— Странно. И я получил от него такой же ответ, — пожал плечами Хориён. — Возьмем-ка его в оборот. Мы ведь не просим на правах соседей сбавить нам цену.
— Лишь бы приехал. Если ему ничто не помешает, то с часу на час будет здесь.
— У него породистых кобылиц более тысячи. Неужто ни одна за последние два-три года ни разу не ожеребилась, ха-ха-ха, — рассмеялся Хориён. — Или более выгодных покупателей нашел?
— Возьмите, говорю, за каждого скакуна сколько хотите овец из моей отары, а он мне: «Я и сам могу дать вам баранты, сколько пожелаете, и бесплатно!» Вот так — то.
Хориён наклонился ближе к брату, облокотившись о колено, и молвил, понизив голос:
— Между нами говоря, подозреваю, что он не хочет, чтобы мы отправили наших воинов к Бессу на его конях.
— Разумеется, за этим нечто кроется, — согласился Оксиарт. — До сих пор щедрость его не знала границ.
— Мог снять с себя и отдать другому, — степенно кивнул Хориён. — Надо найти к нему подход.
— Я уж к нему и так и сяк, и уговаривал, и делал вид, что обижусь, похоже, ничем его не проймешь.
— Неужто сделался скрягой, у которого и медной монеты не выпросишь? — рассмеялся Хориён и уже серьезно добавил: — А не показалось ли вам, что, когда мы виделись с ним в последний раз у Намича, он был чем-то крайне озабочен?
— Я тоже это заметил. Причем настроение его изменилось после того, как с ним побеседовал посол Дариявуша.
— Да, этот толстый плут подсел к нему и очень долго нашептывал что-то на ухо. Я видел, как у Спитамена менялось лицо по мере того, как он внимал ему. Вскоре после этого он уехал.