Одатида и сама не помнит, как добралась до хижины. «Откуда только взялся этот низкий человек?.. — думала она, прижав ладонь к пылающему лицу. — Живут же некоторые лишь для того, чтобы сеять тревогу и боль в сердцах других. Ну, ничего, если в прозрачный родник бросить камень, вода тоже взбаламутится, но, когда песок осядет, она вновь сделается прозрачной. А сердце… О родник мой неугомонный, успокойся, — прижала Одатида руку к груди. — Это недруг Спанты кинул в тебя камень. Уймись, не стучи так бешено. От вражьих стрел и меча люди придумали щит, от клеветы же черной пусть защитит меня любовь моя к Спанте!..» Одатида дрожащими руками налила из кувшина холодного кумрана и выпила большими глотками, словно хотела залить жар внутри себя.
— И я хочу, — попросил Рамтиш. — И мне налей…
Одатида молча осушила еще одну чашу и после этого налила на донышко и подала сыну. Мальчик приник губами к краю чаши, держа ее обеими руками, пил медленно, то и дело переводя дух; когда он отрывался от чаши, по углам рта оставались две белые узкие полоски, похожие на смешно торчащие кверху усики. Она улыбнулась и порывисто прижала к груди сына.
— Мама, почему ты плачешь?
— Разве я плачу?
— У тебя по щекам катятся слезы.
— Неужели?.. Наверное, в глаза попал песок, — она вынула из-за рукава платок и вытерла лицо. — Сбегай, позови Антика!
Мальчик выбежал из хижины.
Ей вдруг пришло в голову схватить коварного толмача, посадить в зиндан и держать там до возвращения Спанты. Сейчас придет телохранитель, и она прикажет… Но тут же родились сомнения и стали прогонять из головы отчаянные мысли. Снова возник перед глазами ухмыляющийся тощий и сутулый пришелец. Не унизительно ли Спанте числить такого даже среди своих врагов? Увидев его, он лишь рассмеется. А Одатида ему скажет: «Милый Спанта, не забывай: скорпион тоже мал, а жалит насмерть».
— Ну, где же Антик, почему не идет?
Она принялась ходить по мягкому войлоку взад-вперед, то нервно сцепляя пальцы, то прижимая руки к щекам. За стеной послышались торопливые шаги, отодвинув полог, пригнув голову, чтобы не задеть притолоку, в комнату вошел Антик, одетый, как простой дехканин, но под халатом у него, она знала, всегда был спрятан огромный кинжал, с которым он, наверное, не расставался даже во сне. Одатида звала Антика очень редко. Вот он стоит перед ней и ждет приказаний.
— Звали, бекам[62]?
— Да… Вот что, Антик… Вон там, за тем холмом, возле ключа, остановился караван… — Одатида умолкла, рассеянно глядя перед собой, словно гадая, договаривать или нет. — Там купцы…
— Я знаю, бекам. Давно по нашим дорогам не ходили караваны. Для жителей кишлака прибытие купцов — настоящий праздник. Стар и мал, все там. Может, и не собираются ничего покупать, а все равно прицениваются, — улыбнулся Антик, преданно глядя на госпожу.
— Там толмач один… Странный какой-то…
Антик уже заметил, что его госпожа чем-то расстроена.
— Он был недостаточно почтителен с вами, бекам? — быстро спросил Антик, нахмурив брови, и машинально провел рукой по халату, проверяя, на месте ли кинжал. — Всего через несколько минут он будет перед вами на коленях просить прощения!..
— Ах, да ладно, не стоит… Ступай, Антик! — махнула Одатида рукой, словно стряхивая с нее капли воды. — Занимайся своими делами.
— Дел много всяких, бекам. Но главное — служить вам так, чтобы и волос не упал с вашей головы, а песчинка, попав в ваши глаза, не вызвала слез. Прикажите, бекам, я все исполню!
Одатида улыбнулась, поняв, что про песчинку ему сказал Рамтиш.
— Ступай, ступай… мне лучше побыть одной…
— Как вам угодно, бекам, — Антик отвесил поклон, прижав руку к груди, и покинул хижину.
Всегда в такое время в голову лезет черт-те что. Опять от воспоминаний у нее защемило сердце… До рождения первого ребенка оставалось не более месяца. А Спанта взял да и уехал в Мараканду: проверить решил, как доверенные люди ведут там торг его скотом. Одатиде тогда день казался месяцем, а неделя годом. Занималась ли хозяйством, гуляла ли по саду, цветы ли в поле собирала, а с дороги глаз не сводила, все ждала… Прежде, бывало, отправляясь в дальнюю дорогу, всегда говорил, когда вернется. И нередко приезжал даже раньше, чем обещал. С порога говорил бросившейся навстречу жене: «Соскучился! И дня больше не мог без тебя…» — и подхватывал ее на руки, не давая опомниться…
А в этот раз дни шли за днями, неделя минула, пошла вторая… Одатида места себе не находила. Приближался срок родов, она волновалась. При ней, конечно, были няньки, готовые в любую минуту прийти на помощь, исполнить любой ее каприз. Но в сердце у нее всегда было пусто, когда муж отсутствовал. Не выдержав, она послала за ним гонца…
Он вернулся, когда она уже родила двойню. Сразу двух крепышей — батыров. Узнав об этом, он прыгал от радости, словно мальчишка. Она и сейчас помнит его лицо, счастливое и растерянное. Потом он кинулся к ней, бледной, измученной, не имеющей сил даже пошевельнуться, и стал покрывать поцелуями ее горячие запавшие глаза, потрескавшиеся сухие губы. Она была счастлива…