Сплетая рассвет полностью

Я пришпорила Тыкву, но он заржал и попытался сбросить меня, прежде чем резко двинуться вперед. Я вцепилась в него мертвой хваткой, неловко подпрыгивая в такт его трусце. По крайней мере, он знал, что нужно следовать за Эданом.

…

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Эдан объявил перерыв.

– Завтра мы уже не будем делать их так часто, – предупредил он.

– Я не… устала, – пропыхтела я. – Можем… продолжать…

Он окинул меня всезнающим взглядом.

– Пять минут. Сиди ровно и попытайся отдышаться.

Я размяла шею и вытянула ноги, затекшие после часа непрерывной езды. К моему ужасу, мы только выехали за границу Тансы! Я все еще видела слабое очертание Летнего дворца вдалеке, крошечного, как бабочка. Его покатые золотые крыши и алые ворота выглядели как яркие пятна краски на холсте города. Я сглотнула.

– Сколько дней до Самаранского перевала?

– Три, – ответил Эдан. – Но с нашей нынешней скоростью – около семи.

Я скривилась.

– Когда приедем туда, то обменяем коней на верблюдов. Халакмаратская пустыня начинается у границы Аланди; нам придется далеко зайти, если хотим найти златоколесного паука. – Он выудил карту из кармана. – И еще дальше, чтобы добраться до Храма Солнца.

Я пораженно уставилась на карту.

– Да нам не хватит двух месяцев, чтобы преодолеть такое расстояние!

– Доверься мне, – ответил Эдан, сворачивая карту. – Будет немного трудно, но я нашел пару… коротких путей. – Он заметил мое скептическое выражение. – Магических. Скоро ты все поймешь.

Я вздохнула, наслаждаясь прохладным ветром с реки Цзинань.

– Надеюсь.

Начало Великой Пряной Дороги было довольно широким, но чем дальше мы продвигались, тем уже она становилась. Эдан постоянно ехал в десяти шагах впереди меня, и я даже не пыталась с ним поравняться. Мы отчалили достаточно рано, так что на дороге попались лишь несколько местных торговцев, толкающих тележки. А дальше людей будет и того меньше, поскольку мы поедем по южной развилке Дороги через Халакмаратскую пустыню, которую почти не патрулировали и зачастую обходили стороной. Как только я перестала бояться каждую минуту, что свалюсь с Тыквы, то амбициозно достала свою вышивку, чтобы поработать над узором для первого платья леди Сарнай. Бесполезное занятие. Невозможно держать руки ровно, сидя на лошади.

Разозлившись, я забросила свои попытки и стала наблюдать, как меняются пейзажи вокруг.

Пока мы путешествовали по стране, солнце пригревало мне спину, комары так искусали пальцы, что они безумно чесались, прохладный ветер с реки исчез. Ощущения были ужасными, но меня отвлекала окружающая красота. Красные, как закатное солнце, скалы; ящерицы, бегающие по мягким дюнам, – их глаза выпучивались всякий раз, когда они останавливались на меня посмотреть; и деревья, которые становились все ниже и ниже, пока их корни не обволокли грубую земную кору.

Мы решили разбить лагерь до заката. Я так устала, что заснула, как только установила свою палатку.

Когда проснулась, ночь уже шла на убыль, на горизонте появились первые лучи солнца, просачивающиеся сквозь ткань палатки. Я перекатилась на бок и потянулась в сумку за кисточкой и пергаментом.

Дорогие отец и Майя!

Последние дни я все чаще вспоминаю Финлея и Сэндо, пока путешествую по Дороге. Прошлой ночью я спал под звездами впервые с тех пор, как они ушли… ушел на войну. Пару раз я просыпался среди ночи, не сомневаясь, что Финлей укрыл мои плечи одеялом, а Сэндо сидел рядом, чтобы убаюкать меня сказкой – как он всегда делал, когда мне снился плохой сон. Но вокруг были лишь песок и призрачная тишина пустыни.

Я подняла кисть, не желая заканчивать письмо на такой меланхоличной ноте. В конце страницы я нарисовала своего коня, песчаные дюны и ящериц. Лучше не упоминать Эдана, который исчез в палатке сразу после ужина и до сих пор не проснулся.

У нас не будет воды на протяжении нескольких дней! Вы хоть представляете меня в пустыне, после того, как я вырос у моря Порт-Кэмалана? Я очень скучаю по тебе, отец. И, Майя, – тридцать восемь шагов.

Я сложила письмо пополам. Когда прятала его в сумку, внутрь попал песок. Я достаточно долго пробыла в пустыне, чтобы знать, что нет никакого смысла пытаться его вытряхнуть.