— Услышать рассказы о мире, лежащем за пределами наших оплотов, стало бы для нас несравненной радостью. Нечасто у нас бывают странники; я должен предположить, что вы — важные особы и можете многим поделиться с нами. Если мы убедим вас разделить с нами кров, крохи пищи и глоток питья, вы могли бы за это краткое время подарить нам целое пиршество слов, которое мы сбережем до тех пор, пока Пределье не состарится.
Опасности не было. Я мог переломить этого человека, словно ветку.
— Конечно, мы останемся, — ответил я, без долгих раздумий решив пренебречь отчаянными гримасами Вроуна.
Я еще не встречал одинока, который говорил бы так же гладко и был бы столь же радушен и обходителен. Кроме того, я проголодался как волк, и даже предвкушение неизбежного корня таппы заставляло мой желудок урчать.
Мужчина восторженно хлопнул в ладоши.
— Мой оплот ждет вас. Если же и ваши спутники захотят войти, выйдет тесновато, но радостно. Остальные принесут им еды.
Я взглянул на Вроуна, но тот лишь покачал головой.
— Мы подождем снаружи, если вы так желаете войти, мой…
— Желаю, — перебил я его, прежде чем он провозгласил какой-нибудь титул, который мог бы смутить нашего гостеприимного хозяина.
Паоло вошел внутрь вместе со мной, но Об, Вроун и Занор упрямо остались ждать под дождем.
Сумрачное и дымное жилище одинока оказалось самым пустынным из всех, какие я только видел. Его каменно-глиняные стены не были ничем украшены, а мебелью служили два гладких валуна у крошечного очага посреди земляного пола. Небольшая кучка темных рыхлых квадратиков лежала по одну его сторону, а их назначение выяснилось, когда высокий человек положил один в очаг и осторожно раздул под ним тлеющий уголек. В Северном Валлеоре, где древесина попадалась нечасто, селяне разводили огонь на подобном топливе, вырезая его из земли. Огонек едва ли мог согреть даже самого одинока, не говоря уже о том» чтобы высушить двух промокших до нитки гостей.
— Расскажи нам о большом мире, странник, — попросил человек, устраиваясь на полу по ту сторону очага: — Мы изголодались по новостям.
— Вам наверняка известно больше, чем мне, — ответил я. — Я новичок в ваших краях, а здесь мало кто говорит столь же свободно, как вы, чтобы рассказать мне о ней.
Он зажмурился от удовольствия.
— Хм… Вы не похожи на новорожденного одинока, бредущего от Края. Вы были настоящим куда дольше, чем кто-либо из моих знакомых, дольше, чем любой, чей оплот стоит здесь. Я вижу это в вашей манере держаться. Слышу в ваших словах. Вы пришли из самого сердца просторного мира, куда мы посылаем новорожденных, никогда не возвращающихся обратно. А то и из более дальних мест.
— Может, вы расскажете мне про то, как живете здесь, и то, что знаете о просторном мире, и тогда я смогу добавить то новое, что известно мне.
Человек рассмеялся и слегка покраснел.
— Я строил так много догадок для этих одиноков, рассказывал столько историй о своих предположениях и подозрениях, что теперь едва способен отличить правду от собственных глупостей. Ловите меня на слове, если я начну привирать.
Пока он высыпал из плетеного мешка немного таппы, тонко резал ее каменным ножом и жарил в щербатом глиняном горшке на своем крохотном огне, он рассказывал мне о бурях, исхлеставших их расселину, землетрясениях и молниях с Края. Его земляки привечали случайных скитальцев, выбравшихся от Края нагими и сбитыми с толку, пытались успокоить тех, кто приходил напуганным и озлобленным. Часто им приходилось сражаться с голодными зверолюдьми, которые бродили по диким землям и, как было известно, убивали и ели одиноков. Страж запретил обитателям расселины уходить из нее, и они решили трудиться и делать ее все лучше, пока король не придет в Пределье, чтобы все переменить.
Его рассказы, хотя и интересные и волнующие, совпадали с тем, что я и так уже знал. Лишь спросив о его познаниях и теориях о «просторном мире», я услышал что-то необычное.
— Разве вы еще не странствовали по Пределью? — спросил он, наклоняясь ко мне и сверкнув глазами. — Я сижу перед своим оплотом и наблюдаю, как проходят бури, чувствую, как сотрясается земля у меня под ногами; я вижу новорожденных одиноков, открывающих глаза миру, и разум мой не перестает удивляться.
— И к какому же выводу вы пришли?
Человек ответил мне едва ли не шепотом, словно опасался выразить это удивление в полный голос.
— Наша земля живая. Мы чувствуем биение ее сердца, и мы ощущаем боль ее роста. Она по-своему искажена так же, как и мы, и это терзает ее так же, как нас — наши покалеченные тела. Наша жизнь здесь трудна. Но я говорю своим сородичам, что Пределье лишь сейчас осознает одиноков, и, поскольку мы спрятаны в этой расселине, нас оно пока что не видит. Когда же оно узнает о наших трудностях, оно поделится с нами своими богатствами и проведет нас через бури.
