Хотелось бы мне списать все на любовное зелье или какую-нибудь подобную чушь, но я вообще никогда не пил раф, который брал для Лейлы. Не люблю привкус кофе, он забивает рецепторы на несколько часов. Глотнул в первый раз, когда пролил на себя. Ну, точнее, как глотнул… попытался, а заинтересовала Лиля меня гораздо раньше. Я и зашел в ту кофейню в начале учебного года потому, что увидел через витрину, как девочка-ангел с психом швыряется тряпками и бумажными стаканчиками. Утыкается лбом в барную стойку. А потом заходит клиент, и она, быстро убрав все, как ни в чем не бывало обслуживает его с самой искренней улыбкой, какую только встречал.
Красивые светлые волосы, затянутые в хвост, лицо сердечком, яркие губы… Лиля, чье имя я запомнил, едва взглянув на бейджик, была похожа на ангела и порочную стерву одновременно. И непонятно было, перед тобой Дева Мария во плоти или исчадие ада в наивном обличии. Ее глаза горели, она ощущалась как глоток воздуха с первого взгляда – вот что это было. Второй раз я зашел в кафе под предлогом, что опаздывал к Лейле и мне не с руки было ехать куда-то еще. На третий понял, что это уже вошло в привычку, и больше не отрицал.
Я приходил к Лилии Лариной за стабильностью, пока меня по жизни трясло, как в зоне чертовой турбулентности. Мне нравилось наблюдать исподтишка за ее отточенными до автоматизма движениями, когда она делала кофе, морщила миниатюрный носик, а потом выдавала мне стакан с белозубой приветливой улыбкой. Всегда. Что бы ни происходило вокруг. Казалось, даже если ад замерзнет и земля разверзнется, она не изменит себе и так же улыбнется, протягивая раф. На это было слишком легко подсесть. И я приходил за дозой каждый четверг.
Нет, я убедил себя, что мне нравится кафе, интерьер, что место рядом с универом и я просто экономлю время. Но затем Лиля решала переделать напиток, потому что сливки недостаточно взбились и он отличается от ее идеального стандарта ванильного рафа, а я подсаживался еще больше. Рядом с ней возникало странное и необъяснимое желание защитить ее, отгородить от дерьма вокруг. Может, поэтому я слишком остро отреагировал, когда мама приплела ее в истории с Лизой и Савельевым. Получилось, что из-за того, что я защитил сестру, а мама бездействовала, Лиля могла остаться ни с чем. И я был чертовски зол.
Хотел бы я, чтобы мне было плевать, но мне не было. Хотел бы перестать думать о том, что из-за меня она все потеряет, но не мог. Тогда в кафе я пришел извиниться, облегчить душу. Так я думал – что это тупое чувство вины, которое разъедает изнутри. Но она уделала меня снова. Ее судьба не давала мне покоя, я хреново спал. Вспоминал, как она рисует в подсобке и клеит под стойкой всякую ерунду из картона, как и Лиза, и как она отпрашивалась с работы, потому что сестра заболела, – в один из дней подслушал разговор. Поэтому согласился на бред с конкурсом. Поэтому оплатил ее учебу на несколько месяцев вперед и терпел от мамы бесконечные расспросы. Поэтому сорвался и помчал к отцу, когда увидел другую сторону ее жизни: полуразваленную, в трещинах, с запахом сырости и горелой проводки.
Никогда не думал, что приду к нему за помощью и мне будет все равно, что он подумает обо мне. Плевать, что я не разговаривал с ним нормально несколько лет, – я был готов на все, потому что все было для нее и ради нее. Потому что Лиля слишком много взвалила на хрупкие плечи. Потому что была обязана не сдаваться. Потому что не должна была растерять свой огонь. Свою настойчивость и упертость, с которыми я столкнулся лично. Я и дальше хотел чувствовать ее силу, слышать дерзости, слетающие с языка, видеть задранный к небу подбородок и этот убийственный взгляд. Я знал, что сделаю все, что от меня зависит, если это поможет, – так я отцу и сказал, чем он, конечно, воспользовался.
Отец был знаком со многими в городе, а я знал о том, что он с началом предвыборной кампании заручился поддержкой интересных людей, среди которых были и те, кто не совсем ладил с законом. Я знал, что у моей просьбы будет довольно высокая цена, но, не раздумывая, согласился, потому что на другой чаше весов была
