— Ты конченая, — Дэниел внезапно перешёл на шёпот. — Какой лейбл возьмёт психу, которая поёт в подвалах? Кто купит альбом жалкой мстительной…
Удар коленом в пах был несильным, но точным. Он охнул, разжав пальцы.
— Альбом? — Ава распахнула дверь, бросая на прощание: — Он выходит завтра. Называется «Королева требует голову». Думаю, ты узнаешь все треки.
На парковке её ждало такси. И Джейк — он стоял под дождём без зонта, куря, будто случайно оказался рядом.
— Принцессы обычно кричат, когда их хватают, — бросил он, заметив её покрасневшее запястье.
— Эта принцесса кусается, — она села в машину, но окно оставалось открытым.
Джейк швырнул окурок в лужу:
— Совсем скоро у нас появится в клубе новый гость — репортёр Rolling Stone. Любит… скандальные истории.
Когда такси тронулось, Ава наконец позволила себе задрожать. Но это была не дрожь страха.
Это был азарт. И пойдет ли она еще раз в клуб? За ночь можно будет надумать много чего. Главное решить все окончательно и бесповоротно. А дальше решать все проблемы по мере их поступления.
Ава впервые за неделю проснулась без ощущения свинцовой тяжести в груди. Дешевый матрас в комнате над клубом вонял табаком и пивом, но зато здесь не было следов Дэниела. Она натянула единственную чистую футболку (черную, с выцветшим логотипом какой-то группы) и спустилась в пустой зал.
После того, как она вышла из отеля ей некуда было идти. Ава слонялась по улицам, не зная куда податься. И в голове мелькнула мысль попросить помощи у Джейка. Ему было выгодно, чтобы она находилась рядом с клубом. До нее легче будет достучаться. Благо он не отказал ей в этой услуге.
Клуб днем выглядел иначе — без неонового освещения и толп пьяных посетителей обшарпанные стены и липкий пол казались еще более убогими. На сцене сидел Джейк, настраивая гитару. Он не поднял головы, когда она подошла ближе.
— Ты умеешь играть? — его голос звучал хрипло, будто он только что проснулся.
— Немного, — Ава осторожно взяла предложенную гитару. Пальцы сами нашли аккорды — простой блюзовый квадрат, которому ее научил бездомный музыкант в ее первый день в Лос-Анджелесе.
Джейк наблюдал, как ее пальцы блуждают по грифу, и вдруг резко встал:
— Пойдем.
Он привел ее в подвал клуба — сырое помещение с голыми бетонными стенами. В углу стояло ударная установка, несколько гитар и микрофон.
— Здесь репетируют те, кому нечего терять, — Джейк закурил, предлагая ей сигарету. Ава отказалась. — Твоя очередь.
— Что я должна играть?
— Не играть. Говорить. Правду.
Ава сжала гриф гитары так, что пальцы побелели:
— Я не понимаю.
Джейк выпустил кольцо дыма прямо ей в лицо:
— Вчера ты пела про боль. Но это была не твоя боль. Это была красивая картинка для толпы. Здесь нет толпы. Здесь только ты. И правда.
Первые полчаса Ава молчала. Потом заиграла — простую мелодию без слов. Пальцы сами вспомнили старую песню, которую она сочинила в семнадцать, когда жила в машине и мечтала о большой сцене.
— Это про что? — спросил Джейк, когда она закончила.
— Про страх, — Ава удивилась собственному ответу. — Что все это — временно. Что однажды я проснусь и окажусь снова в той машине.
Джейк молча взял гитару. Его пальцы заиграли что-то похожее, но более злое, более резкое.
— Это про тот же страх. Только я уже проснулся в той машине. Несколько раз.
Когда они поднялись обратно в клуб, уже смеркалось. Первые посетители толпились у бара. Джейк вдруг остановил ее у лестницы:
— Завтра в семь. Ты будешь открывать вечер.
— Я? Но я не…
— Ты. Без фонограмм, без света, без этого твоего пафоса. Только ты и гитара. — Он повернулся уходить, но бросил через плечо: — И надень что-нибудь… менее чистое.
Ава осталась стоять посреди пустого зала, в дешевой футболке и джинсах с дырками на коленях, впервые за долгое время чувствуя себя… настоящей.
Ава стояла за кулисами, сжимая гриф гитары так, что пальцы немели. Никакого привычного предконцертного ритуала — ни грима, ни стилистов, ни стакана теплой воды с лимоном. Только она, потрепанный Fender и сцена, освещенная единственной тусклой лампочкой.
Из зала доносился гул голосов. Кто-то крикнул: "Где эта поп-дива? Хотим посмеяться!"
Джейк, куря у выхода, бросил ей через дым:
— Передумала — дверь слева.
Она ответила ему тем же взглядом, каким когда-то встречала особо наглых папарацци, и вышла на сцену.
Зал не затих. Пара десятков человек — хипстеры, байкеры, пара пьяных студентов — продолжали громко разговаривать. Ава закрыла глаза и ударила по струнам.
Не привычный поп-риф, а резкий, рваный аккорд, заставивший пару бокалов упасть со столиков.
— Это не шоу, дети, — ее голос, без обработки и реверберации, прозвучал как пощечина. — Это похороны. Мои.
Ее пальцы сами нашли первые аккорды — минорные, глубокие, как шрамы.
"Дорогие духи на чужой коже" — голос сорвался на высокой ноте, когда она описала тот момент: как вошла в спальню и поняла по запаху Chanel N 5 (который она ненавидела), что здесь была другая. Как этот аромат въелся в шелковые простыни, в подушки, в воздух, который она вдыхала каждый день, не понимая, почему ее тошнит.