Мэл поерзал на кровати, осторожно отодвигая меня в сторону, чтобы сесть. Я заметила это движение. Он едва-едва, но все же оттолкнул меня. Впрочем, он отталкивал не меня, а ту мысль, которая раньше не приходила ему в голову. Мысль, которую он не хотел принимать во внимание. Мысль о том, как все это повлияет на Нову.
Он предполагал, что ей будет легко, ведь она делала это для нас. Ведь Нова — это Нова. Она делала это для людей, которых она любит. Значит, не будет никаких проблем.
— Я не подумал об этом, — признался он.
— Если Нова начнет думать о ребенке иначе, чем о плоде, который она выращивает внутри себя, она не сможет отдать нам малыша.
— Ты так говоришь, словно в ее теле растет опухоль и она должна избавиться от этой напасти.
— Нет, это она так думает. Не знаю, как кто-то вообще может быть способен на то, что делает она. Я никогда не смогу в полной мере отблагодарить ее за этот поступок, но сама ни за что не отказалась бы от ребенка.
Мимолетный взгляд, мимолетная мысль. Я видела, как эта мысль проскользнула на лице Мэла. Мысль о ребенке, от которого я отказалась. О ребенке, которого я так и не выносила. О ребенке, который никогда так и не появился на свет.
— Тогда все было иначе, Мэл. — Я подтянула колени к груди. Одна из книжек свалилась с кровати и громко шлепнулась на ковер. — Я даже не знала, кто отец ребенка. Это мог быть любой из тех трех мужчин, и я не помню, как это случилось. — Я говорила громко, быстро, будто оправдывалась. Я хотела напомнить ему о безысходности той ситуации. — Мне было пятнадцать. Я была больна. Я не могла ухаживать за ребенком. И у меня не было выбора. Они заставили меня поступить так.
— Я знаю. — Мэл потянулся ко мне.
Но я отодвинулась. Я не хотела, чтобы он думал, будто может успокоить меня после того, что только что подумал.
— Нет, не знаешь, — ответила я. — Ты только что подумал о том, что я отказалась от ребенка. Будто сейчас у нас та же ситуация. Но тогда все было иначе.
— Да, я знаю, прости. Я вовсе не думал, что ты отказалась от ребенка. Просто мысль промелькнула в голове, вот и все. Дурацкая мысль. Прости меня.
— Я никогда не смогла бы сделать то, что делает Нова. Я восхищаюсь ею, ее честностью. Я восхищаюсь любой женщиной, которая готова пойти на такое ради близких. Я просто сама не такая.
Мэл кивнул и почесал затылок. Он был обеспокоен. Он волновался за Нову. Волновался из-за того, какую боль это может причинить ей. Она тоже не была одной из женщин, которые могут просто абстрагироваться от ситуации.
Я смотрела на божественно прекрасное лицо своего мужа, и каждая его черта, каждая морщинка напоминала мне о том, за что я люблю его.
Ему раньше не приходило это в голову. Даже когда он помирился с Новой, заставил ее вновь стать нашим другом, он не подумал, что это может навредить ей. А я всегда знала, что любовь к Мэлу уничтожит ее.
— Мы должны позаботиться о ней, — сказала я Мэлу. — Вот почему я беру на себя ее заботы. Мы должны убедиться в том, что с ней все в порядке. И не только ради здоровья нашего будущего ребенка, но и ради нее самой. Чтобы она могла примириться с этим. Мы должны позаботиться о том, чтобы она не начала думать о себе как о матери этого малыша, потому что это уничтожит ее.
Я прильнула к Мэлу, позволила ему обнять меня.
И вдруг я испугалась. Испугалась, что он может передумать. Может решить, что Нова важнее ребенка. Хотя она уже беременна, Мэл все еще может предоставить ей выбор. Может предложить ей передумать.
— Впрочем, мне кажется, что сейчас с ней все в порядке, — заметила я.
— Да, это правда, — согласился Мэл.
— Она расцвела. Правда, токсикоз уже появился, но в целом она выглядит прекрасно.
— Да, — выдохнул он. — Странно, что, несмотря на токсикоз, она все еще выглядит великолепно.
— И мы можем позаботиться о том, чтобы она и чувствовала себя великолепно.
— Ага.
— Ну ладно. Итак, как я уже говорила, если будет девочка, назовем ее Стефани. А если мальчик, то Энджел…
Мэл улыбнулся. Я старалась унять боль оттого, что Мэл сказал, будто Нова выглядит великолепно. Дело было не в его словах. Дело было в тоске, промелькнувшей в это мгновение на его лице.
Недавно заходила Стефани, она посидела со мной немного. Она всегда звонила перед приходом, спрашивала, не против ли я, если она зайдет. Мэл никогда не звонил. Он просто приходил и все. Как и до беременности. Беременности их ребенком.
Стефани приносила цветы, конфеты, книги, эфирные масла, которые, как она думала, мне понравятся. Она спрашивала, можно ли ей положить руку на мой живот, и я видела, как она расцветает от счастья, как ее лицо озаряет улыбка.
