Гостиница — четырехзведочная, как они сказали, — была ужасная. В туристической фирме мне показали фотографии старинного изысканного здания, овеянного аурой древности. Но я оказалась в комнате, где обои отходили от стен, оконные рамы прогнили, замки проржавели и ужасно сквозило. В душе не было горячей воды, по телевизору транслировались всего три канала — можно было доплатить и получить канал с порно. Красный ковер на полу протерся, в него въелась пыль. Но все эти проблемы забывались, когда я смотрела в окно на море. Я лежала на кровати, не обращая внимания на подозрительного вида пятна на покрывале, и смотрела, как бьются о берег волны. Мне вдруг вспомнилось, что Мэл всегда верил в то, что умрет в море. Штормовой ночью. У него не было никаких причин так думать, да он и сам не мог объяснить, почему это вдруг окажется ночью в открытом море, но Мэл непоколебимо верил в это. И ему не нужно было убеждать себя. Мэл знал, что так и будет. Несмотря на то что он смеялся над моими суевериями, от этой мысли он никогда не отрекался.
Я увидела, что на лавочке рядом с автобусной остановкой (стекло помутнело от морской соли) сидит какой-то старичок. Ветер, завывая, трепал его седые волосы и бежевую куртку, бил его в лицо. Но мужчина сидел неподвижно. Его руки, сжатые в кулаки, покоились на коленях. Старик смотрел на море, не обращая внимания на разбушевавшуюся стихию.
«Что с вами приключилось? — мысленно спросила я. — Почему вы сидите здесь один? Почему вам нет дела до того, что происходит вокруг?»
Конечно же, он мне не ответил.
Я посмотрела на горизонт, на серое море, покрытое белой пеной. Волны поднимались и падали в битве, в которой никто не мог победить.
Я опустила голову и вдруг поняла, что моя ладонь лежит на животе. Кожа была упругой и теплой, я чувствовала, как курсирует кровь под моими пальцами. Стефани и Мэл часто касались моего живота, а я этого не делала. Я знала, что важно не прикасаться к ребенку, не признавать его, не привязываться к нему, ведь он не принадлежит мне. Если я позволю себе полюбить малыша, то как отдам его после родов?
Теперь же я прикасалась к нему. А через два дня…
Моя ладонь еще лежала на теплой коже, как вдруг я почувствовала… движение. Едва заметное, едва уловимое, но движение.
Я отдернула руку, и эмоции, скрывавшиеся в самой глубине моей души, рванулись к поверхности, распутывая тугой клубок боли.
«Я беременна. Беременна от Мальволио. От мужчины, которого я так любила когда-то. От моей первой любви».
Это был не чей-то там ребенок. Не мужчины, с которым я встречалась всего пару недель. Не Кейта, с которым я рассталась. Это был ребенок Мальволио. Я знала этого человека всю жизнь. Если бы мы были честны друг с другом, это был бы наш ребенок. Ребенок, которому суждено родиться в нашем браке.
Но Мэлу не нужен этот ребенок. И я сейчас не собиралась рожать. Да, мне уже не шестнадцать, но я одна. Я двадцатидевятилетний подросток, вот кто я. И я даже не занималась сексом, чтобы забеременеть. Я не могла родить ребенка. Я не могла сама поставить ребенка на ноги.
Но в то же время я не могла потерять ту частичку Мальволио, что у меня осталась.
Я вновь положила ладонь на живот.
Почувствовала движение — легкое, едва заметное. Будто бабочка взмахнула крыльями.
У меня из глаз потекли слезы. Я ждала еще одного движения. Только один разик, и я перестану делать это. Я вновь почувствую отчуждение.
Мне нужно закончить аспирантуру. Дописать диссертацию. Отправиться в кругосветное путешествие.
Я не могла. Не могла завести ребенка.
Не могла. Вот и все. Не могла.
И он все время плакал. Пусть я и не видела слез, я замечала, что в его глазах плещется печаль. Его слезы не были видны миру, но в глубине души он рыдал.
