Наконец пришел Юлик.
— Ну все, я свободен, — сказал он. — Со всеми переговорил, позвонил кому надо.
Дымилась картошка, посыпанная укропом и петрушкой, верещало сало на сковороде, мокрыми боками сияла бело-красная редиска. К палендвице была подана перетертая брусника и свежий хрен. В запотевшем глечике был ледяной березовый квас.
— Давненько не брал я в руки шашек, — сказал Иван Терентьевич, усаживаясь за стол.
Пожелали друг другу и всем на свете здоровья, выпили.
В молодости Иван Терентьевич любил и умел и выпить, и поесть. Теперь, конечно, годы не те, и от новой рюмки пришлось отказаться.
На огонек, на дразнящие запахи и звон посуды, как это издавна считается незазорным в деревне, захаживали сельчане. И, конечно, по обыкновению «ненароком». «Ой, у вас гости!» — с удивлением восклицала тетка и живо делала шажок обратно, в сторону веранды. Но только один, потому что ее должны были перехватить, усадить за стол. Тетка прекрасно знала это и на второй шаг не тратилась.
Так Иван Терентьевич оказался в окружении нескольких теток и дядьков, парней, бригадиров, механизаторов.
— За здоровьичко председателя, Юлия Петровича, — сказала одна лукавая тетка.
— За здоровьичко его батьки, Ивана Терентьевича! — сказала вторая.
— И — Валентины!..
— Ну, будем живы!
Валентина взглянула на Значонка. И старик удало отважился хлопнуть со всеми.
— Что будете робить с кобылами, Петрович? — сказал Кучинскому небритый дядька. — Неуж сдавать на колбасу?
— Я ж тебе сказал: организуем кумысную ферму. Вторую в республике.
— Жаль живёлу, — пожаловался дядька Значонку. — Свое отработала, трактор пришел на смену — дык что ж ее, это самое?
Все оказывали исключительные знаки внимания Значонку. По отношению к нему каждый чувствовал себя обязанным накормить, напоить и соломки постелить.
— Можа, у нас что и не так… У нас все просто, вы извините, — время от времени говорили ему.
— Палендвицы с брусникой не желаете? — интеллигентно предлагали ему.
— Вы кушайте, кушайте, — деликатно ухаживали. И не дай было бог отставить тарелку в сторону.
Вряд ли кто подозревал, что он академик, ученый с мировым именем. Впрочем, это было не столь уж и важно.
— Жаль скотину, — бубнил свое захмелевший небритый дядька. — Мы ж не китайцы якие. Это ж там еду́ть все, что ползает. Акрамя танков.
А публика все подваливала.
— За здоровьичко председателя! — говорила вновь прибывшая тетка.
— За здоровьичко его батьки! — говорила та тетка, что прибыла перед ней.
— За здоровьичко хозяюшки…
— Ну, будем живы! — подводил кто-нибудь черту.
— На быка Филарета якая-то хвороба навалилась, — зацепился небритый дядька за новую мысль. — Инфекция. Фельшар уколы делает…
— Что ж его, прокипятить, по-твоему?
— Кого прокипятить?
— Да Филарета, быка.
— Ты скажешь, Петрович… — помотал дядька головой.
— Жаль скотину, — в тон ему закончил Кучинский.
— Петрович! — не сдавался небритый дядька. — Это ж почему ты — «Петрович»? — Он взглянул на Значонка, на Ивана Терентьевича. — Фидель Кастро добился правды — я тоже хочу…
— Товарищ Борейко, давай-ка налей-ка, — прервал Кучинский дядькову речь. — И вообще, по новейшим рекомендациям НОТ, надо закусывать.
Дядька безропотно согласился с председателем. А потом объявил:
— Снова в Карелии сильный дождь.
Это было уже что-то новое…
— У меня ревматизм. Я дождь на тысячу километров чую.
— А я хотел покупать барометр, — простодушно сказал Кучинский. — Зачем он теперь?
— А чаму ты, Петрович, не взял себе квартиру в Доме молодоженов?
— Дак у меня жоночки еще нема!
— Дак оженись!
— Дак на ком?
— А я шла мимо, — появилась в дверном проеме новая гостья, — и думаю себе: ти свадьба, ти что… — Зыркнула на Кучинского, зыркнула на Валентину, и снова вспыхнула Валентина. — Добрый вечер вам в хату!
— За здоровьичко председателя!..
— За здоровьичко его батьки!..
— За здоровьичко хозяйки!..
— Ну, будем живы!
А потом бабы ударили песню. О том, как Ясь конюшину косил. И мужики подхватили.
Хорошо…
Иван Терентьевич отправился на покой прежде других. Юлик провожал его с фонариком. Постель оказалась уже приготовленной — кожух поверх сена, простыня, подушка и одеяло.
— Доброй ночи. — Значонок обнял Кучинского, прижался к его лицу, и Кучинский почувствовал, что щека старика была мокрой.
— Полно, отец… — Голос Юлика дрогнул.
Он оставил фонарик и вернулся к гостям.
На сеновале стало тихо, темно. Слабо доносилось застолье и далекий брех собак.
