Иван Терентьевич лежал в темноте и вспоминал тот далекий вечер, когда впервые к нему на сеновал пришла Вера. Он вспомнил, что сначала скрипнула дверь, он вспомнил, как Вера проскользнула мимо молчаливо сидящих на насесте кур, лениво приоткрывших глаза, в которых коротко блеснул лунный свет. Вспомнил, как корова на мгновенье позабыла о жвачке, вспомнил, как он метнулся навстречу и как Вера, тяжело дыша, поднималась по лестнице, теперь уже грешная, навсегда родная и чистая, а с перекладин лестницы и обрешетин свисали сухие стебли трав…
Тогда он был молодой ученый, руководил работами опытной станции, располагавшейся на отшибе Зельчан.
Небольшой бревенчатый дом с простенькой лабораторией, сараи с инвентарем, конюшня да опытное поле — вот и вся станция.
Но этой станции выпала честь сыграть исключительную роль в картофелеводстве страны: она располагала уникальными формами растении, доставленными вавиловскими экспедициями из Латинской Америки.
Дело в том, что по грубым подсчетам Вавилова и Вульфа из двухсот тысяч видов высших растений человек использует двадцать тысяч, из них в культуре — две тысячи, из которых двадцать занимают девяносто процентов возделываемой площади, а стало быть, огромное количество самых разнообразных ботанических форм, сортов, генов оказывалось не у дел. Собрать и систематизировать образцы растений первыми пытались американцы, но в тридцатых годах отказались от своей затеи.
Отказались американцы, но не отказался Н. И. Вавилов, чье имя стоит сегодня в одном ряду с именами Линнея, Дарвина, Декандоля, Гумбольдта, — он организовывал экспедиции во все древнейшие центры земледелия, и за два десятилетия были обшарены все уголки Земли, было собрано около двухсот тысяч образцов растений.
И если, скажем, помощь директора Бюро растительной индустрии США Файрчайльда понятна и закономерна, то помощь негуса Эфиопии или других императоров была приятной неожиданностью. Но чаще случалось так, что экспедициям отказывали в визах, ограничивали районы исследований, приставляли соглядатаев, не позволяли вывозить семена. Шли на различные уловки — однажды сам Вавилов натолкал полные карманы косточек неизвестного ему туземного плода: вывоз плодов сурово преследовался, но личного обыска в аэропорту не проводили. Таможенный чиновник был ошарашен тем, что за несколько дней Вавилов поправился в их стране на два килограмма.
Так вот доставались годные для немедленного введения в культуру формы растений и «дикари».
Что же касается картофеля, то европейская селекция его основывалась всего на двух-трех случайных образцах, привезенных когда-то конкистадорами. Первоначальный европейский материал не пополнялся триста лет. Вавилов посылает в Латинскую Америку Букасова и Юзепчука, а потом приезжает и сам. Экспедиции исследуют древние земледельческие цивилизации ацтеков и майя в Мексике, чибча в Колумбии, инков в Перу, чилотов и аракуанцев в Чили. Здесь преобладают крупнолиственные растения — картофель, кукуруза, тыква, фасоль, перцы, томаты, табаки, хлопчатники. И, разбивая коленки о камни Кордильер, наши исследователи открывают еще около десятка неизвестных, диких видов картофеля, среди которых были даже невосприимчивые к фитофторе!
Когда были опубликованы результаты работы экспедиций, в эти районы тотчас отправились немцы и американцы.
Крупнейший генетик Америки Л. Денн однажды заметил, что советские ученые со своим, отличным от других, темпераментом, традициями и взглядами в своей коллективной работе были бесконечно революционны. В то время как ученые Запада склонны входить через традиционную парадную дверь, «советские коллеги по временам врываются через черный ход или даже проникают через пол… И это можно понять: русские для развития науки урывали средства от самого необходимого, а мы, например, в США — от излишков».
Станция Значонка получила все образцы дикой и культурной американской картошки, этого «потенциала», как говорил Вавилов, будущей нашей картошки. Эти виды высеваются, скрещиваются с местными. На станции и в Ленинграде, в вавиловском институте исследуются морфологические, анатомические, генетические и цитологические признаки растений, физиолого-биохимические и иммунитетные особенности. И дважды в год Значонок ездит в Ленинград для отчета о проделанной работе и координации будущей.
— Если ты встал на путь ученого, — говорил Николай Иванович, — то помни, что обрек себя на вечные искания нового, на беспокойную жизнь до гробовой доски. У каждого ученого должен быть мощный ген беспокойства.
Вавиловская эпоха была для отечественной науки эпохой Возрождения.
…Нет, не спалось сегодня Значонку на сеновале — и корова вздыхала, и пел первый певень, — не спалось. Он вспоминал, что было потом.
А была война. Черные самолеты, бомбардировка станции, первые погорельцы и беженцы.
Граница была близко, немец накатывался.
На Восток вывозились станки, промышленное оборудование, но как вывезти поле, это собрание генов, ценность которого — если о ней можно говорить — не сравнима ни с ценностью фабрички, ни с ценностью крупного завода?..
