— В шестой, — соображал Миша. — Все верно. Шпрехен зи дойч? Зетцен зи зих?.. Я вот тебе автомат привез. С лампочкой.
Миша положил на траву чемодан, щелкнул замком. У Димки загорелись глаза. Автомат был что надо.
Димка сбегал к своим воротам, за которыми на привязи паслись козы, надел брюки, послал играть вместо себя одного из болельщиков.
Валентина оказалась дома — наступил двухчасовой обеденный перерыв.
— Моя ты радость, здравствуй! — сказал Миша, широко улыбаясь.
— Приветик, — усмехнулась Валентина. — Что-то я тебя не узнаю…
— Это почему же?
— При встрече ты обычно плюхаешься на колени. Даже посреди улицы. И ручку целуешь. — По ее лицу блуждала ироническая улыбка.
— А-а, — сказал Миша. — Я и сейчас могу.
— Обедать будешь?
— У меня через два часа автобус, — смущенно сказал он, взглянув на часы.
— Успеешь, — сказала Валентина.
Она пошла на огород надергать редиски и нащипать зеленого лука. Миша и Димка сели на лавочке.
Припекало, и Миша сбросил рубашку, остался в майке. У ног возились куры, пили воду из черной чугунной сковороды с отбитым краем.
— Валя! — крикнул Миша. — Где тут у нас пила? Крыльцо-то, гляди, осело.
— Да ладно тебе.
— Как же — ладно?.. Тащи, сын, лопату — столбик подгнил. — Миша со знанием дела оглядел крыльцо, скользнул взглядом по стенам дома, крыше, пуне — кажется, там все было в порядке.
Ничего не скажешь — добрый был этот человек по имени Миша.
Поправил с Димкой крыльцо, утер пот, пососал сигарету в тенечке.
— Не куришь? И не кури — выпорю, — сказал он так добродушно, что закурить захотелось: не выпорет, ни за что.
— Пороли ж при царе, — улыбнулся Димка.
— В «Детстве» Максима Горького прочитал?
— Не, по телевизору видел.
Потом Миша хлебал холодник, нахваливал:
— Мастерица ты, Валя, по холодникам. Как я, например, — по коровникам.
— Не только по коровникам.
— Жизнь прожить — не поле перейти, — живо возразил Миша.
— Личным акушерским пунктом еще не обзавелся?
— Дело прошлое… — слабо защитился Миша, стыдливо отвел глаза в сторону. — Не обижай хорошего человека.
Ну, чего там: по веселому случаю он, Миша из «Межколхозстроя», и его собрат, Сеня из «Межколхозстроя», подогнали тяжелый трайлер и автокран к Чучковской женской консультации, будто погрузить славный домик и увезти. Понарошку, конечно, смеха ради, а переполоху вышло дальше некуда…
— Я вот твоей маме все никак не соберусь написать, — притворно вздохнула Валентина.
— И не надо. Не огорчай старушку. Дело прошлое… А замуж чего не идешь? — сменил Миша пластинку. — Не берут? Ну, не дай бог родиться бабой! Серьезно.
— Тебе на этот счет повезло, — опять усмехнулась Валентина.
— Повезло, — согласился Миша.
Отобедав, он засобирался.
— Ехать надо, — сказал с сожалением, взъерошил Димкин чуб. Увидел через окно появившегося в калитке Кучинского.
— Председатель. Живет у нас, — сказал Димка.
Постоялец Мише понравился сразу.
— А чего, вышла бы за него, — посоветовал он Вале. — Ладный парень… Верно, Дмитрий Михайлович?
— Ну что ты мелешь?! — воскликнула Валя.
— А чего я… Ничего. Я ж тебе добра желаю, — растерялся Миша.
Димка насупился.
Кучинский задержался у крыльца, с интересом осмотрел Мишину работу.
— Здравствуйте, — сказал он с порога.
— Здравствуйте и до свидания. — Миша встал. — Ехать, друг, надо. Чтоб напрасно старушка не ждала сына домой, чтоб ей сказали, а она не зарыдала… Ну, живите в мире, в согласии… Димку не обижай, — сказал Миша Кучинскому. — Он у меня хороший.
Миша подхватил пустой чемоданчик, пожал руки Валентине и Кучинскому, пригладил Димкин вихор.
— Пора, — сказал он надломленным голосом.
А вскоре на велосипеде, ему вслед, умчался Димка.
Умывшись во дворе под рукомойником, Кучинский нашел на своем столе записку. Детской рукой было начертано: «Валентина — си, Кучинский — ноу!»
— Куба — си, янки — ноу, — пробормотал Кучинский. — Н-да, с дуба падали листья ясеня, а раки любят, чтоб их бросали в кипяток живыми. Словом, взлетала, падая, ракета…
В окно он видел, как отрешенно сидела Валя на крыльце…
Ужинал Кучинский — словно чувствовал за собой вину — в придорожной чайной. (Правда, на вывеске было солидное слово «Ресторан».) И увидел здесь Ивана Дровосека, председателя соседнего колхоза.
Дровосек одним из первых в округе построил общественный коровник, рассудив, что так оно будет лучше и для хозяйства, и для самих колхозников. Ведь все равно о кормах для частной скотины, о сенокосе и транспорте приходится думать ему.
Кучинский побывал на этой общественной ферме и решил в будущем году строить аналогичную в «Партизане» — для чучковской бригады. И вообще, у Дровосека следовало кое-чему поучиться. Мужик он был ушлый, разворотливый, получал приличные надои и был первым в районе по урожайности зерновых и картофеля.
Но основным сортом, увы, у него шел «палачанский». В колхозе был свой крахмальный завод — все, что оставила война от бывшей панской экономии, и Дровосек скупал для него крахмалистую картошку всюду, где только удавалось. Возил даже из соседней области. Переработка «палачанского» была делом зряшным.
