Было только восемь утра, и он включил приемник. Дикторы, как в Танькины времена, стали читать выпуск последних известий.
Тут пришла Люда, открыла дверь своим ключом, обняла старика, сказала:
— Я пришла сварить тебе кофе, папа.
У Ивана Терентьевича уже что-то варилось или подогревалось в кастрюльке.
— Наверно, — сказала Люда, доставая пакет «Арабики» и мельницу, — ты догадываешься, о чем я хочу тебя просить?
— Догадываюсь.
Сейчас Люда была, как Вера, когда он видел ее в последний раз. Даже волосы Люда собрала в балетный пучок на затылке.
— Помнишь, как ты разругался вздрызг с одной в общем-то неглупой обаятельной женщиной, чуть ли не топал ногами?..
— С Тамарой Георгиевной, что ли?
— Да. Тебя до крайности изумило, вывело из себя то, что она не читала «Нового мира», редактируемого Твардовским.
— Я и по сей день не остыл и не прочь доругаться с этой дамочкой, — усмехнулся Значонок. — Доктор филологии… Фу, мастодонт в юбке!
— Папа ты мой, папа… — Люда пододвинула свой стул ближе к его стулу, прильнула к груди. И незачем стало взывать к снисходительности, к ложному милосердию.
Иван Терентьевич теребил ее волосы.
— Прости меня, Люда, — тихо сказал он. — Целый век читатели содрогаются от отвращения к Парадоксальному господину. Но ведь его довели, ч е л о в е к а д о в е л и, слаб человек. Я никогда не делил людей, как электрические заряды, на положительных и отрицательных, мура это собачья. Но карьеризма в человеке я не переношу. По мне лучше пьянчужка. Карьерист устраивает свою жизнь, потакает собственным похотям, глубоко презирая людей…
Так отпал затеянный Людой разговор.
Шли полем, председатель и академик, сын и отец, осматривали картофельные кусты, подкапывали, вытирали руки о подорожник. И когда Кучинский полез за носовым платком, выпала новая «листовка». Иван Терентьевич, пыхтя, нагнулся и все понял.
Каких только задач не подкидывает нам жизнь. Потому и живем с вечным ощущением собственной вины.
— Ну, что твой Горохов? — помолчав, спросил Значонок.
— Да пошел он… По-прежнему шебуршит.
— Знаешь, очень странно, я бы сказал, вызывающе ведет себя семьдесят девятый гибрид. Странно, а потому и интересно.
— А сто тридцатый?
— Упрямится, как козел. Белок, говорит, вам дам, крахмал дам, побоев, как боксер, бояться не буду, раком болеть не буду — онкологические палаты, фу, это не по мне, фитофтору еще мои деды презирали, а насчет формы не взыщите: желаю быть плоским, как галька. А таким меня в картофелеочистной комбайн не сунете. Не хочу, чтоб машина чистила — и баста!
— И на уговоры не поддается?
— Не поддается. Ни на ласку, ни на угрозу. Я ж ему по-человечески объяснил — не станешь сортом, дуралей.
Навстречу полевой дорогой трусила лошадка с подводой. Это ехал Борейко, тот «небритый дядька», для которого Муслим Магомаев, отказавшись от заграничного турне, приезжал петь в Чучков.
Борейко снова был небрит — щетина, наверное, была для него такой же деталью лица, как, скажем, нос, уши.
Лошадка, поравнявшись со Значонком и Кучинским, остановилась. Лошадка знала, что это нейдет вразрез с желанием хозяина, напротив.
— Привитанне! — сказал Борейко.
— Привитанне! — в один голос сказали Значонок и Кучинский.
— Послали за огурцами… иху махолку! — широко улыбаясь, доложил Борейко. — У нас кажуть, что вы — великий человек, — обратился к Значонку, — книжки пишете. Это ж что — вы у нас теперь вместо Янки Купалы?
Значонок и Кучинский от души рассмеялись.
— Нет, не вместо Купалы, — сказал Иван Терентьевич. — Сам по себе, как любой человек.
— Каб они мерзлым собаком подавились, каб он в животе оттаивал да и гавкал! — весело ругнулся Борейко. — Кося! — обратился к коню: — Поехали, как сказал Гагарин.
Да недалеко они уехали: шли бабы дорогой, и пришлось остановиться вновь, кое-что выяснить. Например, это правда, что ханжа — китайская водка?
Уже прошло несколько времени, как Кучинский заметил в дали поля «Волгу» и две фигурки перед ней. Фигурки перемещались, а вслед за ними медленно, как на похоронах, двигалась «Волга». Вот эти двое сели в машину, подъехали поближе на полверсты, пошли шагом — картошку, что ли, они там осматривали. Сзади в нескольких метрах все так же почтительно держалась «Волга».
— Не человек для машины, а машина для человека, — сказал Значонок. За лобовым стеклом мелькнуло лицо шофера.
— Никак Горохов и Дровосек к нам пожаловали, — присвистнул Кучинский. — И сошлись они во чистом поле, рать на рать, — пробормотал он.
— Ты тоже днями-ночами не спишь, по полям бегаешь? Молодец! — пожал Кучинскому руку Горохов. Интересный, однако, смысл несло это слово «тоже».
— А мне, Юлий, пришлось тогда два обеда есть, — пожаловался Дровосек.
— Ничего. Чучковская чайная кормит качественной картошкой.
— Ладно тебе, братка, лихо с ней, с картошкой, — махнул рукой Дровосек, — ругаться не хочется. — Видать, разморило его солнышко, эта летняя благодать.
— Ругаться будем осенью, — миролюбиво заключил Горохов. Поля «Партизана» ему определенно понравились: под монастырь не подведут. Что-то свое держал Горохов на уме.
