Он ухлопал на этот торт целый день, перевел всю муку, яйца, да еще дважды бегал в магазин, все не хватало чего-то, и «наполеон» вышел гигантских размеров, вероятно, это был не «наполеон», а сам «мао». Уничтожать его помогали теща, тесть и собачка Трешка, и все равно чуть ли не три недели торт, порубленный на куски, сидел в холодильнике.
Светланка говорила: ты все в разъездах, дома бываешь мало, стены тебе не прискучили и оттого ты любишь всякую подобную возню.
Он же думал: мне бы на пароходе плавать. Я бы стал Великим коком на каком-нибудь «Петре Великом». Все команды пароходства вели бы за меня борьбу. Это льстило бы, конечно, но я не изменил бы своей первой посудине, на которой успел поштормовать в далеких плаваньях, сходить на Мартинику, чтоб попить кофейку, а в Кейптаунском порту, пока поправлялся такелаж, на берег был отпущен экипаж, и клеши новые, полуметровые… ну и так далее, по известным песням юности.
Светланка позвонила тогда из Города Портнихи: встретишь?..
От вокзала до дома было всего пятнадцать минут трамваем, а тут же дочки…
Он оставил их на соседку, поехал на вокзал, ждал поезда на дощатом перроне — в их городе все тротуары были дощатые.
Пропыхтел паровоз, Алексей увидел в освещенном окне Светланку — как она, переговариваясь с какой-то попутчицей, пробирается к выходу с авоськами в руках, накупила, разумеется, всякой дребедени.
Светланка заметила его, когда сошла уже на перрон, бросилась на шею. Словно вечность не виделись… Не бросалась, когда возвращался из недельных командировок, рада была и не скрывала радости, но не бросалась, осторожно касалась лишь улыбающимися губами его щеки.
Вот и сейчас, в этом письме лаконичное: «целую» — и все, никаких-таких «горячо», «дорогой» и прочее…
Проехал Алексей километров сорок, до станции Кабаново, увидел первое объявление и пошел вслед за прибывшими пассажирами вверх по горбатой дороге к деревне.
Справа и слева подступал лес, приехавшие разделились на несколько групп. В лесу, очевидно, были дачные участки. Еще в электричке Алексей наслушался разговоров о листовертке, о черноплодной рябине, облепихе, огурцах сорта «щедрый», редисе — «нет подобных».
Само же Кабаново оказалось довольно большой деревней, расхристанной планировки, с гусями, утками у колодезных луж, поблескивающими на солнце очепами, огороженной жердями картошкой, теплыми запахами навоза и молока, мушиным гудом у хлевов, торчащими по обочинам валунами.
Нужна была улица под названием Рымарская. Алексей забрел в какой-то тупичок, был обрехан собаками, поплутал вокруг школы-интерната, был снова обрехан и спросил об улице у ребятишек, что висели на яблонях в школьном саду, — антоновка вымахала уже в младенческий кулачок. «Самая прелесть», — подумал он с завистью, ощущая на зубах вяжущий вкус незрелых яблок.
К сожалению, ребятишки сами толком ничего не знали.
— Рымарская?.. — услыхал он вдруг, обернулся и увидел старуху, которая неслышно вышла из своего дома, все видела и слышала. — Дак вот же она!..
На табличке ближнего дома значилось: «Шорная улица», — и Алексей смутился, он прошел уже эту Шорную из конца в конец, не дав себе труда вспомнить, что ш о р н и к означает по-русски то же самое, что по-белорусски р ы м а р ь. Язык родной матери забыл, все забыл, будь оно неладно.
Из-за этой своей оплошности он ткнулся не в ту хату, поклацал щеколдой. Но это он позже понял, что не в ту.
Ему не ответили, и он снова побренчал щеколдой, опасливо вошел в кисло пахнувшие сени, постучал в дверь.
— Входи, входи, чего там! — весело отозвался мужской голос.
За длинным столом сидели пять-шесть белоголовых мальчиков и девочек, мал мала меньше, и дядька, видимо, их отец. Семья дружно уплетала горячую бульбу, макая ее в растопленное на огромной — собака не перепрыгнет — сковороде сало, запивала молоком.
— А божечка! — воскликнул Алексей, как по сей день нередко восклицает его мать. — Да куды ж ты, дядька, их стольки нарожал!
— А скажи, скажи, который лишний, — проворно подхватился дядька. — Мы его сейчас р-раз — и выкинем! — И дядька шустро окинул взглядом стол, и сделал жест, будто и в самом деле с готовностью схватит любого пацаненка за ухо, чтоб выбросить.
Лишнего не сыскалось. Дядька сел, нашарил под ногами бутылку, заткнутую пластмассовой пробкой.
— Садись, — сказал он Алексею.
Алексей, улыбаясь, опустился на краешек скамьи.
— Так это вы пускаете в хату квартирантов? — спросил он насмешливо.
Дядька неопределенно дернул плечом.
— Живи, коли негде. Будешь из города дрожжи возить. — И набулькал треть кружки, подвинул к Алексею.
— Нет, не хочется, — отказался он. — Жара-то лютая. Спасибо.
— Дело твое, — Дядька подтянул кружку к себе. — Если ж дитенок скулит, на белый свет просится, — провел ладонью по голове ближнего хлопчика, — почему ж не впустить? Хай свое проживет, верно? А школа близко, а хлеб самый дешевый в мире — четырнадцать копеек бутылка.
— Булка, — почему-то неуверенно поправил Алексей.
— Ну да, булка.
