Когда же наконец выяснилось, что Алексей попал не по адресу, надо было стучаться в следующий дом, там всегда пускали, дядька опять толкнул по столу кружку — как-никак соседями будем — и опять пришлось отказаться.
Собственно, никаким он не был для Алексея «дядькой» в свои сорок лет с небольшим. Но выглядел Семен Пунёк много старше, да и детвора смущала. Его голубенькие острые глазки бегали быстро, нос торчал бульбиной и обычно был помечен сажей. Поначалу это обстоятельство занимало Алексея, откуда и что берется, пока он не догадался, что на крыльях носа всего-навсего темные следы пальцев: Пунёк был совхозный тракторист.
А прежде, до того как посыпались ребятишки, работал на колесных бульдозерах в городе, на машинно-прокатной базе, обслуживающей строителей газопровода.
Зимою, братка, выходила запарка. Электричек еще не было и в помине, до города добирались рабочим поездом или автобусом, а там еще тридцать минут до МПБ. И с заводкой трактора было, понятно, хреново, а его надо подать на объект к восьми часам. То есть не совсем к восьми, к восьми — это по бумажке, но все же…
Газ тогда только входил в быт горожан, газифицировали улицы, кварталы, отдельные дома, котельные, заводы, объекты велись вразброс, по всему городу, и добираться до них приходилось кружными путями. И пока вся база тряслась на булыжных мостовых, коченела в пробках у переездов, выехавший позже других Пунёк успевал обогреться в вагончике строителей: приличную экономию времени ему давало то, что большую часть дороги он проскакивал проспектом, главной городской магистралью. Мчал он на своем замызганном, грязно-голубом бульдозере чуть ли не по самой осевой линии, а на случай, если бы остановил постовой, сказал бы заранее заготовленное вранье: «Трест благоустройства, братка… Послали ж драить проспект…» Кто в лесу не вор, тот в доме не хозяин.
Это потом уже, годы спустя, на дверцах кабины через трафаретку стали писать о принадлежности машины той или иной организации, навесили номера. Во времена же Пунька многие летали без опознавательных знаков.
Кладовщик, жук навозный, на цинковых белилах, гвоздях, дефицитных запчастях что-то там себе наживавший, однажды выдал ему положенные по норме кирзачи. Сапоги были новые, но один носок оказался сильно загнутым кверху, словно бы сшили его нарочно для клоуна. «Бери что дают, — с досадой отбрехивался кладовщик, — бери, других нету». И в трамвае или там в автобусе было совестно, приходилось немного ломать ногу в колене, точно именно поэтому, а не сам по себе гнулся сапог. Теперь, когда прошло столько лет, думаешь, что блажил, наверно, он с этим сапогом, блажил. А впрочем, молодость ведь тоже дается человеку один только раз, а в человеке все должно быть прекрасно…
Алексей посмеивался, слушая эти не столь уж простодушные рассказы Пунька, у которого одна история цепляла другую, и ассоциативная цепочка казалась нескончаемой. Мужик был словоохотлив, Алексей от него не уставал, да становилось неловко, жаль было времени — не своего, Пунькова. У тебя была лишь книжка на вечер, письмо жене и дочкам, изредка кино, а у человека — семья, дом, хозяйство. И приходилось вставать, уходить к себе, прерывая тем самым его на полуслове.
А так, что ж — сидел бы на дровосеке, покуривал сигаретку, пуская дым в толкущих мак комаров, слушал бы…
Ага! Вот послал прораб перетащить компрессор с объекта на объект. И он поехал, да пропал, как в воду канул. Тогда прораб сам побежал искать Пунька, думал, не случилось ли чего в пути, авария, может, какая, мало ли что, а тут компрессор позарез нужен, комиссия явилась на воздушную очистку труб, черт бы ее побрал вместе с растакими помощничками!..
И вот изумленный прораб увидел свой бульдозер елозящим по тротуару улицы Берестяной.
— Какого ты здесь хрена, голубчик, делаешь? — едва сдерживая бешенство, спросил прораб, показав Пуньку скрещенные руки, что означало: остановись, высунься из кабины на пару ласковых…
— А! — просто отвечал Пунёк. — Консультация!.. — И показал на стоящий рядом дом с таким видом, будто мог чем-то поделиться.
— Какая еще такая консультация? — ошалело спросил прораб.
— Женская, — сказал Пунёк.
Прораб посмотрел на ближний дом и сразу все понял: в первом этаже размещалась консультация, окна были закрашены белилами только наполовину, и Пуньку с его высокого сиденья было, возможно, кое-что видать или он не терял надежды увидеть. И позабыл Пунёк о прорабе, о компрессоре и комиссии, опустил ножик и старательно принялся скрести голый асфальт, прогнав пешеходов на мостовую.
— Обормот, — устало сказал прораб и покрутил пальцем у виска. — Унюхал-таки своим безобразным шнобелем… — Но не выдержал и рассмеялся — прораб, в общем-то, был добрый человек.
