Кучинский, поздоровавшись, подарил ей несколько цветков сон-травы (остальные он оставил для Люды) и хотел было взбежать по лестнице, как старушка сказала:
— Я видела, что Иван Терентьевич утром входил в институт, но сейчас, по прошествии нескольких часов, я затрудняюсь с ответом, здесь ли он. Нет, бог весть где Иван Терентьевич — то ли проглядела, то ли запамятовала…
Кучинский весело улыбался, слушая вахтершу. Старушка была на редкость словоохотлива.
Он ткнулся в кабинет Значонка, но там никого не оказалось. Кабинет был невелик, здесь стояло лишь два стола, вешалка у дверей да книжные шкафы у стен. Стол академика был завален рукописями и почтой.
— Так, — пробормотал Кучинский, — картошкой здесь и не пахнет.
Тогда он прошел в другой конец коридора, заглянул в лабораторию.
— Как живете, караси?
— Ничего себе, мерси!.. — Люда встала навстречу и, принимая цветы, привстав на цыпочки, потерлась щекою о смуглую щеку Кучинского, легонько обняла его.
— Привет, старина! — сказал Кучинский растерянно улыбнувшемуся Шапчицу.
— Здравствуй, председатель.
— Мы собираемся с Брониславом на «Песняров». Есть два билета. Поедешь с нами? Наверняка возьмем с рук третий — ведь ты везучий.
— Сегодня я буду занят, как говорил один знакомый штабс-капитан из Пуховичей, до половины двадцать первого, — с сожалением сказал Кучинский. — Колхоз!.. — дурашливо показал он себе на шею. — А жаль, очень жаль… Ну, ладно! Вы потом мне все споете. — Он засмеялся мелким, тихим, веселым смешком. — Я к вам лишь на минуту. Иван Терентьевич где?
— Уехал в город.
— Уже вернулся, — сказал Шапчиц. Он стоял у окна и глядел на институтский двор. — Пошел в картофелехранилище.
Из окошка были видны двор, дорога, хранилище. Туда и шел академик Значонок. И была какая-то скорбь в его фигуре, медленном шаге.
— Даже к нам не зашел, — тревожно сказала Люда.
— Когда будут поносить и гнать вас, — сказал Шапчиц, — радуйтесь: так гнали и пророков, бывших прежде вас…
— Ого! — быстро взглянул на него Кучинский. — Я пойду к папа́. — И вышел.
— Я не вправе, конечно, вмешиваться в твои отношения с Кучинским, — сказал Шапчиц Люде. — Хоть он тебе почти что брат… Но знаешь, мне как-то… — Он виновато улыбнулся.
Люда слушала его невнимательно.
— Люда!..
— О, господи! О чем ты?! — изумилась она.
Тучи ушли за горизонт, и над мокрой землею курился пар, чтобы назавтра пролиться новым дождем.
Так было изо дня в день в то перволетье: дожди и солнце.
На пустынном дворе у самого хранилища в моторе «Беларуси» копался молоденький тракторист. С крыши капнул голубь, и парнишка, задрав голову, долгим взглядом посмотрел на него.
— Хорошо, что коровы не летают. Верно? — бросил ему Кучинский и вошел в огромное хранилище.
Ивана Терентьевича он нашел за сусеками, за бесконечными рядами стеллажей, на которых в бумажных пакетах и ящиках еще недавно хранились картофельные сорта и гибриды. Слабо горели лампочки под высоким потолком. Там же оживленно болтали воробьи. В распахнутые ворота в дали хранилища заглядывало солнце.
Иван Терентьевич в полном одиночестве сидел на порожнем ящике.
Тут всегда хорошо думалось — независимо от того, с картошкой было хранилище или нет, работали люди или было совершенно безлюдно.
И еще, разумеется, ему хорошо было в поле.
И в затяжную дождливую ночь.
Значонок обрадовался приезду Юлия, обнял его, коротко рассказал о злоключениях с «палачанским».
— Теперь он для меня точно дитя со взбалмошной наследственностью, когда ни ты сам, ни школа, ни книга ничего поделать не могут, — пожаловался он.
Кучинский невольно улыбнулся.
— У тебя-то хоть все в порядке?
— Пожалуй… В «Партизане» прекрасные всходы. А ранние сорта скоро зацветут. У нас будет молодая картошка недели на две-три раньше, чем у самого шустрого частника. Продам по цене боровика и… янтаря!
Теперь улыбнулся Значонок.
Кучинский стал председателем лишь прошлой осенью. И успел сделать пока немного. Но вот что уже строилось в колхозе: пруды на бросовых землях — раз, парники и теплицы по берегам прудов — два, открытая площадка для свиней — три.
По совету Ивана Терентьевича Юлик ездил к его старому другу, директору вилейского совхоза «Любань» Евгению Федоровичу Мироновичу за опытом. У Мироновича было редкостное хозяйство, в котором ничто не пропадало — ни клок земли, ни бульбинка. Все продукты либо шли первым сортом на рынок, либо перерабатывались на месте совхозными заводами. Заводов было четыре, еще два строились. Кроме того, у него же была и единственная на западе страны кумысная ферма, единственная теплица по выращиванию зимой шампиньонов, облепиховый сад и сад черноплодной рябины. Совхоз производил на ста гектарах угодий в два раза больше продуктов, нежели его соседи.
Юлик провел у Мироновича день и снял перед ним кепку.
Конечно, «Любань», как и «Партизан», работала только с последними сортами Значонка.
И Юлик сейчас говорил об этом.
