Он говорил молчаливо слушающему Значонку не только для того, чтоб ободрить старика, лишний раз показать, что, мол, как бы ни было, а всякое доброе дело все равно живет и жить будет, и все остальное — мура собачья, он говорил все это еще и потому, что в любой передряге, при любых обстоятельствах верил: все, что ни случается, к лучшему. Верил в это, даже будучи битым.
Собственно, ведь таков и сам Значонок, коль вся его жизнь — это жесткая череда побед и поражений. Раз опусти руки, и не скоро увидишь победу.
Академик, крестьянский сын, жил думами о земле, душа его маялась: свели с полей чечевицу — виноват!.. Десять лет не сыскать градусника в аптеках — виноват!.. Осенью сорок первого попали в окружение под Смоленском — тоже!.. Люда, единственная дочь, засиделась в девках, теперь же принимает знаки внимания чересчур трезвого Шапчица — опять я, господи, виноват…
Но здесь нет отчаяния, есть только горечь.
И эта горечь — в его глазах.
— Три года назад я набрал в шапку семян. Сорту тогда не было названия. Я пересчитал всходы и под расписку сдал бригадиру. Теперь у колхоза будет целая плантация. А назвали наши мужики этот сорт «партизанским». Как достали, так и назвали…
Все помнит Значонок.
— И несмотря ни на что, колхоз все равно будет занимать все поля только отборными крахмалистыми…
Еще ниже опустилось солнышко. На стеллажах в пакетах и ящиках еще недавно находилось более двухсот тысяч самых невероятных гибридов.
Теперь они были посеяны.
Среди этих двухсот тысяч предстояло найти те родительские пары, которые смогли бы дать жизнь хотя бы двум-трем новым сортам.
Минул месяц. Успела отцвести сирень и зацвести картошка.
Иван Терентьевич шел по дороге из поселка, когда его догнал Шапчиц.
— Наверно, вы уже знаете об идее насчет моего сорта, — неловко начал Шапчиц.
— Слышал.
До НИИ оставалось с полкилометра, но Ивану Терентьевичу не захотелось идти эти полкилометра в обществе Шапчица. Я не дурю, сказал он сам себе, я просто хочу побыть в одиночестве.
— Я хорошо знаю о минусах сорта, — продолжал Шапчиц, чувствуя еще большую неловкость — старику этот разговор был явно неприятен. — Но все равно работа не прошла впустую: нам необходимо выделить гены урожайности.
— Гены урожайности, дорогой Бронислав Сергеевич, для нас хранит «скороспелка», — ответил Значонок сердито, точно ему приходилось напоминать об азах грамматики. — Авраам родил Исаака, Исаак — Якова, Яков — Иуду и братьев его, порядочных людей. У нас же «скороспелка» родила двух иуд: сначала мой «палачанский», а теперь вот и ваш, «шапчицкий». Что прикажете делать, когда он расползется по всем полям?
Шапчиц промолчал. Не умея преодолеть скованности перед Значонком, он злился на себя.
— С точки зрения заготовителя, уважающего лишь тонны, сорт заслуживает Государственной премии. А с нашей…
Значонок не успел найти сравнения, как Шапчиц, улыбнувшись, показал на надорванный карман его пиджака: Иван Терентьевич был одет что твой бригадир.
— Это я в него бутылку заталкивал, — усмехнулся Значонок. — За рубль двадцать семь. — И замедлил шаги у развилки: — Пойду в поле, поговорю со своей картошкой.
По дороге, заросшей по обочинам клеверами, зверобоем и подорожником, Иван Терентьевич поднялся на взгорок. Институтские постройки скрылись за купами старых деревьев. Перед Иваном Терентьевичем распахнулась летняя ширь. Заливались жаворонки, шел легкий ветер, все было напоено влагою и теплом.
Возле делянок стояли таблички с названиями сортов, но подавляющее большинство составляли гибриды. Эти были безымянны, под сложными номерами, как звезды в тридевятых галактиках.
А на одной из табличек — короткое броское слово: «Вера».
— Вера!.. — позвал Иван Терентьевич, и его голос дрогнул.
— Ваня! — вдруг услышал он и за мокрой пеленою явственно увидел, как этим же полем, все под ту же не обрывающуюся жаворонковую трель, все под тем же солнцем идет к нему, спешит навстречу прекрасная юная женщина.
И сам он молод, ловок и быстр, чист душою, чист сердцем, а природа обворожительно таинственна и понятна.
И на той же поросшей клеверами, подорожником и зверобоем дороге вдруг показывается полуторка, пылит себе в березовых присадах. И молодые люди, Иван да Вера, бегут наперерез, «голосуют». И вот уже трясутся по проселкам вместе с бабкой, что возвращается домой с бубликами на шее, вместе с веселым дядькой, что едет с местечкового кирмаша с поросенком, который хрюкает в мешке, тычется во все стороны мордочкой. Покойно, все дорого и непреходящее. Бабка — как мати, дядька — как батька, и Вера — как жена…
И видится Ивану Терентьевичу родной дом, ветры вдоль дороги, горячая бульба на столе, перья зеленого лука с темной крупной солью, чарка доброй горелки…
Сосед, безалаберный Астроном — целый выводок детей, а стреха в сенях дырявая: можно наблюдать за ночными светилами…
Астрономов мальчонка, который на вопрос: «Дома ли батька?» — ответил: «Почти что нет». — «Как это так?..» — «Запрягает коня, сейчас в местечко уедет».
Первые прокосы в росной траве, молодой заяц, которому едва на ухо не наступил, телка, удравшая со двора.
