Ему немедленно налили. Потом еще. Он быстро захмелел… Через некоторое время, трясясь от холода, ушел в лес, и потерялся… Ребятам и девчатам из своего класса он предоставил самостоятельно разбираться с суровыми условиями весеннего леса… Хорошо, что палатка была одна — иначе мы точно замерзли бы этой ночью. А так, сбившись в кучу, мы коротали время до рассвета, превратившись мигом в дружный сплоченный коллектив, одержимый одной только мыслью — выжить. Куда там современным командным тренингам, Костомаров за один поход сумел сделать нас единым целым…
Мы орали на него в понедельник возмущенно, грянули, как военный хор советский гимн, как только он вошел в класс. Роман Григорьевич слушал нас внимательно, склонив голову, затем вздохнул.
— Ребята, — сказал он, — должен сознаться, я совершил подлость… я бросил вас в лесу, — он помолчал, потом вдруг засмеялся: — Но я так замерз, это просто ужас какой-то… Как добрались-то, нормально? Вижу, все здесь, вроде бы. Молодцы.
Мы угрюмо молчали. Вскоре за неудачный поход Костомарову влепили очередной выговор, воспринятый им с неожиданной обидой.
— Я же как лучше хотел, — говорил он, и бил себя в грудь, — вот и проявляй после этого инициативу.
До лета классному классному (намеренная тавтология) доработать не дали. Родители сплотились в единый кулак, и дали ему такого пинка под зад, что он потерял всякое желание работать в школе, и устроился в гастроном.
— Здесь отлично, парни, — говорил Роман Григорьевич, когда мы заходили в магазин после уроков, — платят каждый день… Наличными… Не то, что в школе, — подмигивал и косил глазом на дородную продавщицу за прилавком. — Нинка — огонь. Видели бы вы, как я ее в подсобке пялю.
— Ромка, — звала продавщица. — Твои что ль?
— Мои, — гордо отвечал Костомаров. — Любят меня. Я — учитель знаешь какой был. Строгий, справедливый. И в поход их водил каждую весну. Ну, там шашлычки, палатки. Пионерская романтика. Эх, вот время-то было…
Удивительное дело, Костомаров сегодня — точно такой же, веселый дед с копной седых волос и голубыми глазами немного навыкате. Шастает по дворам в том же районе, где я вырос, пьет водку с мужиками, водит домой баб (теперь, конечно, у него контингент несколько постарше) — к неудовольствию внучки. Я с ней немного знаком. Характер у внучки мерзкий. Деда она терпеть не может. Но мирится с его отнюдь не старческими страстями. Подозреваю, надеется со временем получить квартиру. Напрасные надежды. Роман Григорьевич еще ее переживет. Недавно он поведал мне, что собирается жениться. В шестой раз, между прочим.
— Сиськи — во! Жопа — во! Прекрасная женщина. Главное, очень интеллигентная, — поведал Костомаров.
Завидую подобному жизнелюбию. Мне бы от него хоть капельку отщипнуть, чтобы душа поменьше болела.
Далеко не все учителя, к сожалению, отличались безобидной любовью к жизни, слабостью к алкоголю и добросердечием. Роман Григорьевич был скорее исключительным явлением в крайне консервативной и бесчеловечной педагогической среде — потому и был он в школе явлением ярким и кратковременным. Карьеру в школах обычно делали педагоги совсем иного склада — энергетические вампиры, способные держать целый класс в кулаке и самых отъявленных хулиганов в страхе. Профессия педагога искажает личность. Далеко не все, избравшие это сложное ремесло, претерпевали с возрастом психологическую деформацию. Но многие, слишком многие, превращались через несколько школьных лет в церберов в человеческом обличье. Ровный строй речи им заменяло постоянное надрывное гавканье. Интонировали они царьком местного разлива — в их голосах начинало медью звенеть превосходство человека наделенного властью над существами низшего порядка. Даже малая власть развращает.
Лариса Петровна Туманова была как раз из таких — железобетонных бездушных сволочей, из которых строилась система советской образованщины. Карьеру она сделала стремительно, росла буквально у меня на глазах. Начинала как простой преподаватель русского языка и литературы. А всего через пять лет, побыв некоторое время завучем, доросла до директора школы. А потом и вовсе — ушла на повышение в министерство. Это была чудовищно злобная, недалекая и вечно всем недовольная тетка. Такие обычно получаются из простушек, первыми в семье закончивших вышку. В классе у нее имелось несколько любимчиков — очкариков и девочек с косичками с первых парт. Остальных учеников она абсолютно искренне, нисколько этого не скрывая, ненавидела.
