Взявшись переписывать другую книгу, я задался целью писать разборчивее. Но новый текст Серегу тоже не устроил: «Опять ничего не понятно. Глаза сломаешь». Тогда я решил писать печатными буквами. «В конце концов, — думал я, — по-английски мы пишем печатными буквами. Почему бы так же не писать по-русски?»
Задавшись целью, я через три недели переписал довольно крупный роман. Полностью печатными буквами. Серега был в восторге. И долго меня нахваливал по телефону… Потом вдруг стал скрываться. А когда я заводил разговор о своей рукописной книге, пытался перевести тему. В конце концов, я припер его к стенке — и узнал страшную правду. Серегин кот, не способный оценить мой труд, разорвал тетрадки в клочки. Мой приятель имел неосторожность оставить «книгу» на кровати.
Это был серьезный удар. Хотелось убить кота. Переписывать книгу заново не хотелось. Я решил, что вместо этого лучше что-нибудь сочиню сам. Мне показалось, этот процесс куда проще переписывания текста из книги.
Я довольно быстро настрочил рассказик, в котором главный герой дает всем тумаков. За ним еще один — про маньяка, гоняющего по парку молодежь. И еще один — в нем людоед приглашает домой девушку, но в процессе их общения выясняется, что она тоже людоед, так что она убивает его и съедает. Рассказы я писал печатными буквами. Все мои творения произвели фурор. Среди одноклассников я тут же получил прозвище Писатель. Рассказы передавали друг дружке, зачитывали вслух. Меня хлопали по плечу и советовали писать еще.
На перемене ко мне подошел тощий парень в очках, пятиклассник, и поинтересовался, слегка заикаясь, не хочу ли я написать что-нибудь для школьной стенгазеты. Писать что-нибудь еще не хотелось, я и так купался в лучах славы. Это нудное занятие — писанина, честно говоря, никогда меня не прельщало.
— Бери «Людоеда», — разрешил я, — печатай.
Через неделю «Людоед» появился в стенгазете. Ученикам младших и средних классов он очень понравился. Завучу — наоборот. Она сорвала со стены газету, гневно скомкала и унесла в учительскую — под громкие негодующие крики тех, кто еще не дочитал.
Снова заикаясь, очкарик попросил меня написать что-нибудь не такое кровавое. Я пообещал, что попробую. И написал рассказ о том, как мы с дачными друзьями Лешкой и Мишей и братом Геннадием купались и ловили рыбу — он дался мне куда труднее остальных текстов…
На сей раз довольны были учителя и завуч — меня даже наградили на пионерской линейке. Но вот все остальные были единодушны, назвав рассказ «дерьмом». Я попытался накрапать что-нибудь еще — но понял, что фантазия моя окончательно иссякла. Как я ни старался, ничего не мог придумать. В голову лезла одна чепуха. Зато о реальных событиях я мог писать бесконечно — километрами строчек. Главное было напрячь память, и не искажать факты, а излагать их так, как я их помнил. Но все эти воспоминания мои приятели полагали чушью, требовали зубодробительных драк, кровавых разборок, на худой конец — фантастики с космолетами и бластерами. А я, увы, не умел изобретать подобные нереальные сюжеты, и не способен был вживаться в выдуманные обстоятельства. Так что писанину я забросил на долгие годы. И вернулся к ней уже в зрелом возрасте — когда почувствовал, что хочется высказаться. И главное, есть что сказать.
Я ходил в библиотеку два раза в неделю. Как правило, в понедельник и четверг. И брал каждый раз по три книги. За несколько дней я успевал их прочесть. Читал запоем, всегда и везде: дома, за секретером, в школе на переменах, в автобусе и в электричке по дороге в спортивную секцию, вечером под одеялом, когда мама гасила свет… У меня был крошечный фонарик, который я соорудил из батарейки и лампочки, примотав ее изолентой. С ним я и читал. Мама очень ругалась, застав меня «после отбоя» за чтением.
— Ты себе зрение испортишь, — говорила она.
Но я упорно не желал ее слушать. И зрение не только не испортил, но совсем напротив — укрепил. И даже стал лучше видеть в темноте. Летом на даче в сумерках я отлично различал очертания предметов, когда другие теряли способность ориентироваться.
Однажды я шел в библиотеку и услышал, как кто-то кричит:
— Эй, Ёжик!
Я остановился, поднял голову и увидел, что на балконе третьего этажа стоит девчонка с косичками и смеется.
— Чего смотришь, Ёжик? — снова закричала она.
Тут я смутился. Не каждый день меня окликали незнакомые девчонки. К тому же, «ёжиком» меня никто и никогда не называл.
— Я не Ёжик! — возмутился я громко, так чтобы она услышала сверху.
— А как тебя зовут?
— А тебя как?
— Анжела.
«Ого, — подумал я, — ну и имя». Анжел мне раньше встречать не приходилось. Все больше Ленки, Таньки и Иринки.
— Ты куда идешь, Ёжик? — озорно крикнула Анжела.
— В библиотеку.
— А я знаю. Ты все время туда ходишь.
— А чего тогда спрашиваешь? — растерялся я.
— Да так. Хочешь ко мне в гости зайти?
— Не знаю… — Я порядком удивился этому неожиданному предложению.
— Заходи, у меня никого нет. Третий этаж. Квартира тридцать четыре. Ты идешь?
— Ну… ладно, — я кивнул, и пошел вокруг дома — к подъездам.
