Летом Нил продал всю скотину, оставил только лошадь. На вырученные деньги купил у одного знакомого крестьянина из дальнего села немного хлеба на зиму, да не сумел увезти купленное. По причине недорода помещики и воеводы понаставили на дорогах и тропах заставы, чтоб ни один золотник зерна не ушел из их владений. Поймали Нила, поймали и его соседа бобыля. Сытые дворовые прихвостни секли их плетьми прямо в телегах, потом доставили на воеводский двор обоих и били их там батожьем без пощады. А за что?.. Голым бедняком стал Нил: ни скотины, ни денег, ни хлеба. И жаловаться некому. Отлежавшись, он поехал к своему хозяину Мещеринову просить отсрочки долга. Дальше крыльца не пустили. Сыто отрыгивая, рыжеволосый Мещеринов высунулся в окно, кивнул дворне: «Выбейте его за ворота!» Накостыляли Нилу по шее. Лежа в фуре, в бессильной ярости грыз он кулаки, едва удерживаясь, чтоб не разрыдаться от горя и обиды. А когда приехал домой, содрал со стен иконы святых чудотворцев и под причитания жены разбил их топором на колоде в щепки… Не прошло и недели, как заявился Шелапутин с выборщиками. А ведь на свою погибель пришел…
«Не-ет уж, хватит, глядел я на вас, живодеров, терпел всякое, да лопнуло терпение. Начну с прихвостня Афоньки, а там и до Мещеринова доберусь».
У Нила затекли ноги, он пошевелил ими и огляделся. Кругом было тихо, лишь где-то вдалеке слышался волчий вой. Ночная бабочка замельтешила перед глазами, собираясь пристроиться на носу. Нил отогнал ее и неосторожно задел рукой частокол. Звякнула за тыном цепь — и снова тишина.
Тишину разодрало дверным скрипом, пьяными голосами, дребезжащим знакомым смехом сельского попа. Нилу удалось через щель разглядеть две спотыкающиеся тени, которые двигались к воротам. «Провожает гостя. Тем лучше, не придется воевать с собаками…»
— А за службу господину нашему воздается тебе, Афанасий… — икая гнусил поп.
Послышался смешок Шелапутина:
— Как он, Нилка-то, башкой оземь. Хе-хе! Наказал господь. На приказчика руку не поднимай, то-то.
— Не обижай раба, трудящегося усердно. Мужики, брат, кормят тебя.
— А тебя не кормят?
— По нонешним временам я сам за сохой хожу.
— Словами-то раба не научишь.
— Ду-урак! По тонку надо.
— Я господину служу. На том помру!
— Помрешь, это верно, — пробормотал Нил, вытягивая из-за пояса топор.
Из ворот хозяин и гость вывалились вместе. Поп заскользил каблуками по траве и шлепнулся задом. Шелапутин пытался ухватиться за воротный столб, но промахнулся и полетел на попа. Барахтались впотьмах, ругались, поминая бога и черта. Наконец вздынулись. Поп размашисто перекрестил упершегося лбом в забор приказчика:
— Не злословь раба пред господином его, чтоб он не проклял тебя.
— Убирайся к лешему!.. Надоел, — промычал Шелапутин, тщетно стараясь оторваться от забора.
Поп еще покачался над ним, потом махнул рукой и попер прямо по лужам, шатаясь из стороны в сторону.
«Пора!» — Нил поднялся, держа топор за спиной, шагнул к приказчику. Тот услышал, проговорил:
— Спать надо, святой отец… Спать.
Нил молчал, ожидая, пока Шелапутин повернется к нему лицом.
— Ты что… Язык заглонул. — Приказчик оторвался в конце концов от изгороди, обернулся, — Постой, постой! Ты не поп.
Он вытянул шею, вглядываясь, и вдруг узнал:
— Нил!.. Ты того… Ты не подходи, Нил… А-а, знаю. — Он покачал пальцем и внезапно взвизгнул. — Убить меня пришел, смерд! Эй, Швырко, Пунька, куси его!
Он бросился было в калитку, но Стефанов цапнул его за плечо, рванул назад, притянул к себе близко. И только в эти мгновенья почуял Шелапутин, что и в самом деле пришла к нему смерть и вовсе не Нил, а она, костлявая, крепко держит его за ворот. Хмель вылетел из головы, и он заверещал тонким голосом, отмахиваясь руками, силясь избавиться от железной хватки. Захлебываясь лаем, собаки рвали цепи.
Нил взмахнул топором…
— Н-на!
