— Целить надо острием в грудь либо в шею лошадиную. А еще можно одной рукой копье держать, а другой — саблю.
Капитан дернул себя за ус:
— Верно ли, что можешь с ружьем управляться?
Глаза у Егорки блеснули задором.
— Из самопалу стрелял многажды. Зверя в глаз бил.
— Самопал — детская забава, легок, не по мужской руке. Пищаль или мушкет — вот что для солдата надобно.
Егорка пожал плечами.
— Ежели спробовать…
— …то и в голову попадешь? — продолжал капитан. Егорка настороженно, исподлобья глянул на Панфилова:
— Угадать нетрудно, особливо ежели дюже хочешь, — сказал он тихо, но твердо.
— Ну вот что, — проговорил капитан, — думал послать тебя на выучку в пищальники, да вижу — бахвал ты и кость тонка. Такие опосля седьмого выстрела с ног валятся от мушкетной отдачи. Послужишь с копьем, право дело.
Круто повернувшись, Панфилов направился к дальним холмам, над которыми стлался синий пороховой дым.
— Что это он про ружье спросил? — произнес Провка. — Неужели слыхал, как ты про Песковского-то?
Егорка пожал плечами, приподнял копье, с силой всадил в землю тупым концом.
— Может, и слышал… А пущай его!
Провка согнулся и, кряхтя и охая, снова полез под телегу.
В это время на пригорок въехала запряженная в буланую лошадку подвода. Колеса у нее вихляли и скрипели, словно их сто лет не смазывали. Справа с вожжами в руках вышагивал невзрачный мужичонка в справной однорядке, новых лаптях и остроконечной войлочной шапке. Стороной брел, хмуро глядя под ноги, старик-стрелец в распахнутом кафтане. Пищаль и сабля его лежали на подводе, а рядом с ними — что-то длинное, завернутое в черную холстину.
Позади шел еще один человек. Когда подвода подъехала ближе, оказалось, что это крепкий широкоплечий детина, на лице которого запеклась кровь, виднелись синяки. Руки скручены за спиной, а конец петли, накинутой на шею, привязан к задней грядке подводы.
Лицо связанного детины показалось Егорке знакомым, и когда подвода поравнялась с ним, он вспомнил: «Холмогоры. Кузня дядьки Пантелея. Лешачьего вида лодейный мастер и его помощник… Бориска!.. Точно он. Но почему здесь, связанный, как разбойник?» На раздумывание времени не оставалось. Он выдернул из земли копье и побежал наперерез подводе.
— Стой! — закричал он, хватая лошадку под уздцы. — Стой!
К нему подскочил мужичок с вожжами.
— Чего орешь, солдат? Уйди с дороги!
Егорка весело расхохотался:
— Эх ты, ворона! Куда прешь? Не видишь, рота стоит.
— Ну и стойте, — кипятился возница, — хоть провалитесь. Куды хочу, туды и еду. Берегись!
Егорка выставил копье, как учили, крикнул:
— Фомка, сюда!
Пока Фомка вылезал из-под телеги, подошел стрелец, взялся за копье:
— Ты, датошный[121], пустяй нас, пустяй. По государеву делу едем. Чуешь, датошный?
— Ах, черт! — Егорка почесал за ухом, соображая, как быть дальше: надо было как-то выручать Бориску.
— А што вежешь? — сказал подошедший Фомка, кивая на подводу.
— Не твое дело! — огрызнулся стрелец и съязвил: — Много, видно, знать хотел, оттого и рожа бита.
Фомка побагровел:
— Рожа моя не по душе пришлась? Ах ты шпынь[122]! Отвечай, когда спрашивает караул, а то…
— Да отстаньте вы, ребята, — умоляюще затянул возница, — едем мы точно по государеву делу. Эвон на телеге приказчик господина нашего Мещеринова лежит, Афанасий Шелапутин. А тот детина — лихой, вор: до смерти изрубил приказчика-то, деньги у него забрал, серебро, и немало. Вот ведем теперя на суд к Мещеринову Ивану Алексеичу.
— Изрубил? — не поверил Егорка. Откинув холстину, он отшатнулся и зажмурился. В воздухе поплыл приторный дух мертвечины.
— Вот дурачье, — сплюнул Фомка, — надо же додуматься возить мертвое тело в этакую жару! Да закрой ты его!..
— А как же иначе? Нужно показать Ивану Алексеичу, чтоб суд сотворил праведный, — сказал возница, поправляя холстину на мертвеце.
— Неправда, — произнес, разлепив запекшиеся губы, Бориска, — не убивал я его. Истинный Христос, даже пальцем не задел.
— Молчи, тать! У-у! — возница замахнулся на него кнутом, но Егорка не дал ударить, перехватил руку.
— Постой! Ведь я его знаю. Это земляк мой, лодейный мастер. Не мог он убить. Не верю.
— Что из того? Что из того? — кричал мужик. — Знаем вас, датошных. Сами тати и татей защищаете.
Стали подходить другие солдаты.
— А ну заткни пасть! Ишь, расшумелся.
— Нашего брата лает!
— Братцы, секите мне голову — не поверю, что Бориска человека жизни лишил!
— Егорка не брехун, ведаем. А вот мужичка потрясти следует.
— Сам-то кто таков?
Возница затравленно озирался, лицо его посерело и вздрагивало.
— Доводчик я, при убиенном состоял.
— А-а, так ты доводчик! — обрадовался подоспевший Лунка и, обернувшись к солдатам, широко улыбаясь, закричал: — Ой, братцы, мне доводчики всякие во где! — он провел ребром ладони по горлу. — Сверзнем-ка его в овражек. Пущай ведает наперед, как солдат лаять. Э-эх!
С хохотом солдаты подхватили доводчика и потащили его, брыкающегося, к оврагу. Лунка на ходу подмигнул Егорке: мол, не зевай! Стрелец тем временем под шумок куда-то исчез, оставив на подводе оружие.
