Спроси себя полностью

Ранним утром сквозь завесу низкого тяжелого тумана по тугой и строптивой северной реке маленький катер пробивался к Волге.

Свет зари еще не возник над миром. Роса лежала на мягких холодных травах.

На носу катера, подняв воротник пиджака, стоял Алексей Щербак и злился оттого, что может не успеть к началу суда.

С низовья примчался ветер и дерзко, с вызовом стал развеивать мглу. На реке заволновались белые гребешки, они о чем-то шептались друг с другом, а Щербак перебирал в памяти кварталы знакомого города и никак не мог вспомнить, где расположена улица, которая нужна ему теперь. Он подошел к мотористу и сказал:

— Ты уж поближе к суду подгребай. Адресок мне неизвестный.

— Лучше бы его и не знать. А дом этот недалеко от набережной. Так что пришвартуемся почти под окнами. Видный дом, старинный.

…Когда Алексей Щербак занял место на скамье подсудимых, он почувствовал на себе скрытные взгляды публики. Не всем, правда, было интересно присутствовать на этом процессе, но в соседнем переполненном зале слушалось дело об убийстве инкассатора, и многие любители судебных историй, чтобы не слоняться в коридорах, собрались тут.

Судья Мария Градова объявила, что сегодня слушается дело бывшего начальника Сосновской запани Щербака и бывшего технорука Каныгина, обвиняемых в халатности и непринятии мер, которые могли предотвратить аварию, принесшую ущерб почти в миллион рублей.

Секретарь суда, худая девушка с короткой прической, доложила о явке участников процесса, а Градова провела подготовительную часть заседания, предшествующую началу судебного следствия, и попросила всех свидетелей удалиться в специальную комнату.

— Подсудимый Щербак!

Алексей смотрел на судью и с неожиданным липким страхом ждал других ее слов — он никогда не думал, что будет с робостью смотреть на судившую его женщину.

Градова заметила состояние Щербака и не стала торопить его, терпеливо дожидаясь, когда он успокоится. Алексей прижал ладони к гладкой перекладине барьера.

— Ваша фамилия, имя и отчество? — спросила Градова.

— Щербак Алексей Фомич.

— Когда и где родились?

— В деревне Старосеево Костромской области в декабре девятнадцатого года.

— Место жительства?

— Поселок Сосновка.

— Занятие?

— Был начальником Сосновской запани.

— Образование?

— Летное училище. Лесотехнический техникум.

— Семейное положение?

— Женат.

— Копию обвинительного заключения получили?

— Четыре дня назад.

— Садитесь.

Алексей опустился на стул и поежился от неприятного холодка: к спине прилипла рубаха.

— Подсудимый Каныгин!

Невысокий, коренастый, он медленно поднялся и, сцепив пальцы жилистых рук, застыл на месте.

Судья Градова задавала Каныгину те же вопросы. Он отвечал тихо, часто откашливаясь, отчего слова вылетали отрывисто и были не всегда понятны. Федор Степанович, верно, и сам чувствовал это, пытаясь иной раз повторить ответ, но сбивался и умолкал, не сводя глаз с судьи.

Затем Градова начала читать обвинительное заключение.

Алексей слушал рассеянно — он знал каждый его пункт, да и копия заключения лежала перед ним. Щербак на минуту забылся и вдруг чутко услышал, как слабо поскрипывают вокруг него стволы старых сосен от ветра, и увидел над собой хмурое, дождливое небо.

Градова, закончив чтение, спросила подсудимых, понятно ли им обвинение, и, получив утвердительный ответ, сказала:

— Подсудимый Щербак, вы признаете себя виновным?

На исходе того дня, когда Снегирев заканчивал следствие, он спросил Щербака:

— Вы признаете себя виновным?

Алексей знал, что рано или поздно придет час, когда Снегирев прямо спросит его об этом, и ему казалось, что он готов к ответу давно, с самого начала следствия. Но, услышав вопрос, почувствовал неровный стук сердца.

— Признаете себя виновным? — повторил Снегирев.

Щербак молчал. Виновен ли он в том, что стихия оказалась сильнее его?

Снегирев в эту минуту курил и думал совсем о другом: Соня, его девятнадцатилетняя дочь, недавно уехала в Ленинград учиться и накануне его отъезда в Сосновку прислала письмо, в котором сообщала, что выходит замуж. Что произошло с ней, если, едва прожив два месяца в чужом городе, она совершает такой опрометчивый шаг? Снегирев понимал, что многое может стать непоправимым, если он немедленно не поедет к дочери.

Сидя в маленьком рабочем кабинете Щербака, следователь тихо постукивал худыми пальцами по стеклу, под которым лежал график хода лесосплава.

— Я вас спрашиваю, Алексей Фомич, — напомнил о себе Снегирев, в который раз разглядывая настенные часы с выщербленной инкрустацией — наследство былой конторы лесопромышленного купца Саввы Кузюрина.

Часы гулко пробили семь раз.

Алексей прислушался. Знакомый бой вдруг стал чужим, угрожающим, будто отсчитывал срок заключения.

— Не знаю, — ответил он.

Снегирев усмехнулся:

— Так кто же тогда знает?

— Возможно, вы установите…