— Послушай, ты останешься с гуру один на один, и, честно говоря, я не знаю, что он будет с тобой делать. У него ведь каждый раз все по-новому. Может, потом тебе не захочется рассказывать даже мне, что там между вами было, ты только помни: что бы он ни делал — все правильно, так и надо, все — для тебя, для твоего блага. Помни об этом.
— Он меня трахнет, что ли? — поинтересовалась я со всей присущей мне прямотой.
— Возможно, — сказал Сергей, — но это как раз не самое главное…
— То есть как?! — обалдела я. — И ты не будешь ревновать?
— К Шактивенанде нельзя ревновать. Помнишь, я говорил, Причастный к Причастному… А гуру «причастнее» всех нас вместе взятых. Ты это поймешь.
Я думала, что уже давно ничему не способна удивляться, но тут Сергей по-настоящему заинтриговал меня.
Хижина гуру лепилась на крутом склоне, как птичье гнездо. Уму непостижимо, кто и как соорудил этот дом. Я снова вспомнила о «вертушках», которые не могли бы здесь зависнуть — только теперь уже в мирных, строительных целях. Кстати, для водопровода с совершенно современной сантехникой использовался взятый в плен родник в глубине пещеры, а электроэнергию гуру получал от солнечных батарей, коими выложена была вся крыша его данной сакли, но я бы совершенно не удивилась, узнав, что для надежности глубоко в скальную толщу вмонтирован еще и небольшой атомный генератор. В жилище Шаквананды изящнейшим образом сплелись разные времена.
Давно прошедшие седые века, из которых он черпал свою древнюю мудрость, и — еще не начавшееся третье тысячелетие, представленное техническими супердостижениями — надо думать, подарками Тимоти Спрингера. И внутри дома все было в том же стиле: компьютер, заваленный сушеными кореньями, рядом с факсом прекрасная статуя Будды из благородного, потемневшего от времени дерева, «сидишный» плейер, спрятавшийся в складках расшитой золотом бордовой парчи, уставленный колокольчиками, лампадками, кувшинчиками, свечками, пирамидками какими-то — и все это в строгом, не случайном порядке, стены из бревен, досок или камня, на полах ковры, потолок струганый и покрытый лаком, а светильники — ультрасовременные. Много пластиковой мебели. И по всем комнатам — буквально вперемежку — портреты святых и календари с голыми девочками. Короче, таких пижонов я и в Москве видела, вся эта чертовщина и шизуха считается модной и по сей день. А еще я вспомнила, как Сергей про своих друзей-тантристов рассказывал. Но здесь обещали что-то другое. Совсем другое. Странно.
Сам гуру поначалу впечатления особого не произвел. Был он не во фраке и не в драном свитере для эпатажа, а, как и положено им, «гурам», — босой, в тривиальной шафранного цвета тоге и с такой же шафранной лысиной. Лысина, как, впрочем, и вся кожа его, была темнее тоги. На руках — браслеты, в одном ухе — серьга, на лбу — жирная красная точка. В общем, гуру как гуру. И поздоровался он с нами молча, приложив к груди сложенные ладони. Ну а потом тривиальщина и банальщина кончились.
— Нанда, сделаешь что-нибудь пожрать? — сказал Сергей на чистейшем русском.
Гуру кивнул и, прежде чем уйти на кухню, разразился длинной тирадой по-французски, меню, что ли, зачитывал, а Ясень на все это отозвался коротко:
— Ви, ви.
— Как ты его назвал? — спросила я ошарашенно.
— Нанда. Для краткости.
— А так можно?
— По-всякому можно, главное — человека не обидеть.
— Погоди, а мне с ним по-каковски говорить? Я уже ничего не понимала.
— Да по-каковски хочешь. Он языков восемьдесят знает, по-моему.
— Не может быть!
— Сам не верил, но пообщался с ним и понял: этот может. Просто он их учит, не как мы с тобой, он их глотает в компактной форме, вроде таблеток.
— Да ну-тебя, это фантастика.
И тут появился Нанда с подносом. Еды там было много всякой, попадалась и незнакомая. Гуру прокомментировал по-английски:
— Сергей, ты можешь есть что угодно, а вот вам, Таня, я буду объяснять, что можно, а чего нельзя. У вас сегодня день особенный.
