А жила я в те годы у Эммы Борисовны Розенфельд — нашего цээсковского хореографа и моей московской мамы. Собственно, моя свердловская мама Лариса ей меня и передала. Там, в Свердловске, у меня был еще младший братик — сын Ларисы Булатовны Кирилл, а в Москве я стала единственной любимой дочкой одинокой доброй женщины. Было это и хорошо, и плохо. Поначалу я просто каталась как сыр в масле, ну и вообще, сам понимаешь, ЦСКА — лучшая в мире школа парного катания, Москва — фантастический огромный город, очень приличные карманные деньги, сборы на юге, зарубежные турниры, ликующие трибуны, фотографии в роскошных журналах, медали, красный флаг, поднимающийся под звуки гимна… Словом, эйфория. И за все за это кому спасибо? Ларисе Булатовне, Эмме Борисовне, Виталию Ивановичу. И в первую очередь, да, именно в первую очередь, я была благодарна своей московской маме. Испортились наши отношения позже, когда я начала стремительно взрослеть, увлекаться парнями и требовать самостоятельности. Знала ли Эмма Борисовна о моих отношениях с Крайневым? Конечно, знала. Но что она могла поделать? Бить ему морду? Жаловаться в партком? Писать доносы в милицию? Бред собачий. Все это может показаться шизой, но у большого спорта свои законы, и тот, кто их нарушает, никогда не будет наверху. А наверх так хочется! И ты себе не представляешь, как там здорово!
Короче говоря, мои увлечения парнями, особенно не спортсменами, а было уже и такое, расстраивали Эмму Борисовну куда сильнее, чем здоровый спортивный секс с пожилым тренером, потому что, уходя к парням, я отрывалась, начинала жить совсем новой и чужой для нее жизнью. Наконец настал момент, когда я, малолетняя дрянь, сказала Эмме, что она вообще мне никто, что она мне больше не нужна, что она и взяла-то меня к себе не ради меня, а ради себя, потому что ей, одинокой старухе (я буквально так и назвала сорокадевятилетнюю женщину), было слишком тоскливо без детей. Она мне все эти слова простила тогда, она мне вообще многое прощала и до того, и после, но я прощала гораздо труднее, и в итоге мы, конечно же, поругались. Но это случилось уже много позже, после Машкиной гибели и моего ухода из спорта.
А про тот период, когда мне было хорошо, когда я была знаменитой спортсменкой, и рассказывать-то больше нечего. Все известно, как говорится, из газет. Вот потом, после тех страшных похорон, первых похорон в моей жизни…
Я ведь потеряла очень близкого человека, по существу, самого близкого. Кто в восемнадцать лет может быть ближе подруги? Только друг. Но с Сережей все уже кончилось. Кончилась романтика первой юношеской страсти, а любви между нами не было. После Машкиной культурной накачки Сережа стал мне просто скучен. Туповат он был, как большинство спортсменов, все никак не мог понять, зачем мне иностранный язык, зачем я книги читаю, ну, еще детективы — ладно, для развлечения, а вот зачем Бунина, Маркеса, Фриша? И уж совсем наш международный мастер облез, когда увидел однажды у меня на столе книжку о буддизме, да еще на английском, видно, он решил, что я умом подвинулась. А мне это сенсей посоветовал на занятиях карате. И было действительно интересно. Читать же в то время о буддизме на русском никакого смысла не имело. Чепуху писали в наших совковых популярных изданиях. Да, кстати, вот и еще один человек в моей судьбе появился хороший — сенсей Костя Градов. Четвертый дан, японский и китайский языки, истфак МГУ, диссертация по Древнему Китаю, три года работы в Киото. Потрясающий человек, но это был не партнер по сексу и не друг в обычном понимании — это был сенсей, даже не учитель, а именно сенсей. Тут есть тонкая, однако существенная разница. Потом он уехал, когда перестройка началась, кажется, в Японию, а может, и в Китай.
Но я все время сбиваюсь, я ведь совсем не о нем хотела рассказать. Я же те похороны вспомнила. И Машку. Теперь я понимаю, что Машка была не просто закадычной подружкой по сборной и по школе. Она была самым близким мне человеком. И если бы ее не убили, она была бы сегодня с нами. Это абсолютно точно. Ведь многое из того, что потом говорил Ясень, впервые я услыхала именно от Машки. Но это я уже вперед забегаю. Короче, в том декабре мир опустел. А тут еще плюс ко всему я невольно сделалась хранительницей страшной тайны — про этого Седого. Представь мое состояние. И это начало сезона. А у меня новый партнер — Славик Грачев, отличный мастер, но мы катаемся вместе без году неделя. И наша пара — номер один в сборной, поскольку Машки уже нет, а все остальные либо отправились на заслуженный отдых, либо еще настолько желторотые, что за ними наблюдать смешно. И на нас, затаив дыхание, смотрит вся страна, весь мир. Прыгуны в высоту или штангисты в такой ситуации зачастую мировые рекорды устанавливают, потому что вся спортивная и не очень спортивная злость выплескивается у них в один чудовищной силы толчок или рывок. Но в нашем спорте одним рывком не отделаешься, надо катать три турнира и по две программы на каждом.
