Что случилось в том сезоне — общеизвестно. Ты фигурным катанием интересовался — значит, помнишь этот полный провал, небывалый в истории нашего спорта.
И вот середина марта. Мы возвращаемся с последнего, самого главного турнира, то бишь с чемпионата мира. И в ЦСКА нас встречает чуть ли не весь Генштаб в полном составе. Честное слово, никогда не видела столько генералов в одном месте. Раздувают дело невероятно. Изображают как жуткую провокацию всесоюзного масштаба. О чем только не говорят! Один даже держит пламенную речь о плохой охране наших спортсменов — нашего национального достояния. Это он про Машку, которую не уберегли накануне ответственных международных стартов, что сильно деморализовало сборную. Сволочь, думаю я, «национальное достояние, наша лучшая спортсменка, вторая Роднина», а может быть, сам и отдавал приказ убить ее. Глупость, конечно, но я их всех тогда ненавидела. И тут с темы личной охраны мастеров спорта они переходят на тему несоответствия занимаемым должностям. И, разумеется, в первую очередь сладострастно сдирают звезды с полковничьих погон Крайнева, припоминают ему давнее и тогда прикрытое дело о растлении малолетних, называют это официально «грубым нарушением действующих методик тренировки» и наконец громогласно снимают его с должности главного тренера. Потом отчитывают всех остальных, достается даже Эмме Борисовне. Но ей уже наплевать, она готовится к длительной командировке в Австрию, о чем генералы от спорта еще не знают. Под очередной гремящий с трибуны хорошо поставленный командный голос я покидаю конференц-зал и думаю: «Господи, Машка, милая Машка, в каком же говне мы с тобой сидели все эти годы!»
Крайнев, естественно, вывернулся. Уже в начале следующего сезона он фактически руководил сборной, а кто формально занимает место главного — велика ли важность? Звание полковника восстановил еще быстрее, даже не все успели узнать, что он был разжалован. Как я выяснила много позже, связи Виталия Ивановича простирались необычайно далеко, куда-то до самого ГРУ, а дальше терялись во мраке секретности. А из ГРУ, если верить байкам бежавших оттуда людей, простой майор мог в приказном тоне позвонить генералу армии, что этот майор, очевидно, и сделал по вопросу о полковнике Крайневе. Мне Крайнев строго так сказал:
— Впереди Олимпиада. Будешь готовиться и выиграешь. Я заставлю тебя выиграть эту Олимпиаду.
Но он меня не заставил. Не смог. На это и у Крайнева кишка тонка оказалась. Просто потому, что я уже была не я. Не хотела больше кататься — и все. Этот период в моей жизни кончился. Убийство Машки. Безобразная разборка нашего провала. Отъезд в Австрию Эммы Борисовны. Очень плохое взаимопонимание со Славиком. Чего еще ждать? Я перестала вообще появляться в ЦСКА. Жила теперь в другом месте: сенсей дал мне ключи от своей второй квартиры и обещал до осени не выгонять. Деньги на жизнь оставались, что такое забота о хлебе насущном, я еще не знала тогда и все свое время посвятила карате, книгам и… рисованию. Рисовать я с детства любила. Больше всего — человечков. Сначала веселых, потом фантастических, потом фигуристов… Портреты у меня не получались, а вот тела, фигуры — очень неплохо. Эмма Борисовна всегда xвaлилa и говорила, что мне надо учиться. Теперь я не рисовала фигуристов. Теперь я увлеченно рисовала человечков, бьющих друг друга пяткой в глаз, коленом в пах и лбом по носу. И могла заниматься этим подолгу.
А ближе к лету я наклеила богатенького мальчика из МГИМО и махнула с ним в Сочи. Но это была не более чем попытка забыться. Красивая, однако неудачная. А вот с карате получилось удачнее, сенсей даже удивлялся моим успехам. Но как же это наивно, Господи, с помощью какого-то карате отомстить им, отомстить загадочному и страшному Седому!
И тогда я сделала следующий шаг на своем безумном пути: решила поехать в Афганистан на войну. Мне объяснили, что туда меня могут взять только медсестрой, а я медсестрой не была. Что ж, стану. Я нашла специальные ускоренные курсы военных медсестер и добросовестно закончила их. Кстати, в этом мне помог Крайнев. И скорее всего со зла, а не по старой памяти. «Вот дура-то стоеросовая, ей олимпийское золото светит, а она решила комсомолку-доброволку из себя корчить! Ну, давай, давай, может, и поумнеешь там, если не убьют!»
Что это было со мной? Полудетское стремление красиво умереть? Или вполне осознанное и, наоборот, очень взрослое нежелание жить в таком неправильном мире? Да нет, не хотела я умирать. Мною двигало все то же отчаянное чувство мести. Я знала, что пройду Афган и вернусь. А вернувшись, буду взрослее, мудрее, сильнее и… страшнее для тех, кому должна мстить. Может быть, я еще потому так уверена была в себе, что сенсей Костя Градов одобрил мое решение. Он сказал: «Ты уже готова к этому. Если чувствуешь, что надо, — поезжай».
