И я поехала. Не буду рассказывать в подробностях обо всей грязи, крови, мерзости, вони, которую я перелопатила своими руками за долгие как вечность два с лишним года афганского кошмара. Не буду рассказывать о боли, страхе, ненависти, тошноте, ознобе, о неутолимой жажде и полном отчаянии. Не буду. Потому что не хочу. Вам, писателям, разумеется, очень интересно знать все эти детали. Ну так вы туда сами поезжайте, а мы потом лучше почитаем, что вы напишете. Понимаешь, мне сейчас все это вспоминать, рассказывать — все равно что заново пережить. Не хочу.
А вкратце история такова. Первые три месяца я работала в Кабуле, в центральном госпитале, как бы практику проходила, привыкала потихонечку к запаху промедола, к виду тазов, полных крови, оторванных конечностей и прочей исковерканной расчлененки, привыкала к стонам, хрипам и крикам, к остановившимся взглядам черных от боли глаз… Вот и скатилась на подробности. Ну ладно.
Потом в составе 345-го отдельного парашютно-десантного полка попала на фронт, если вообще в этом проклятом Афгане можно было понять, что такое фронт. Мы хорошо знали, что такое десант в «зеленую зону» Герата и что такое десант в центр горного массива Луркох, даже после бомбово-штурмовых ударов это было круто, а вот что такое фронт, мы понимали плохо. Он был повсюду: в горах и в «зеленке», в кишлаках и на дорогах, на нашей авиабазе в Шинданде и даже в центральном госпитале Кабула — фронт был повсюду, потому что повсюду стреляли, с любой стороны мы ждали удара, постоянно чувствовали себя в окружении. И «духов» я к тому времени уже ненавидела, а «афганоиды» (представители правительственных войск) были еще хуже «духов», потому что никогда нельзя было предугадать их поведения, а стрелять в них не разрешалось.
Казалось бы, какое дело сестричке милосердия, в кого можно, а в кого нельзя стрелять, но такой уж я человек, мне до всего есть дело. И комбат майор Полушкин учил меня стрелять. В свободное от боевых заданий время. Другие спали, а я училась. Мне казалось, это важнее. И я таки освоила стрельбу не только из «ТТ» и «калаша», я насобачилась долбить из всего, что только попадало под руку: из «узи» и крупнокалиберного пулемета, из огнемета и винтовки «М-16», из «стингера» и «РПГ-7»… Это уже был просто какой-то спорт. И Матвей Полушкин восхищался мною. А я восхищалась им, двадцатишестилетним майором, возглавившим батальон спецназа. Наверно, там, в Афгане, таких было много, но я запомнила именно Матвея, потому что любила его, а он любил меня.
Это была очень странная любовь, замешенная на крови, сухом песке и пороховом дыме, но нам было хорошо вдвоем. А потом Матвея в составе особой группы бросили на сверхважный объект. И я сказала, что пойду вместе с ним. Этого нельзя было делать, но он взял меня с собой. Дело было в Панджшере в так называемую «летнюю кампанию 85-го года», которая, как уверял потом генерал Громов, прошла для нас в целом успешно. Правда, Ахмад Шах Масуд с не меньшими основаниями считал, что эта кампания завершилась успешно и для его армии. А впрочем, разве это главное?
Главное, что наш отряд, особый отряд майора Полушкина попал в окружение. И двенадцать дней мы искали выход к своим, прячась по ущельям и поневоле вступая в перестрелки. И когда нас подобрали почти случайно прорвавшиеся во вражеский тыл братья-десантники из 103-й «грачевской» дивизии, мы уже тридцать два часа были без воды, и только трое еще могли стрелять: Василий из Ташкента, Ата из Чарджоу и я. Нет, я не хвастаюсь, просто так было на самом деле. А всего нас осталось в живых шестеро из двадцати двух. Матвей тоже погиб. Так что наказывать за мое участие в операции было некого. И полковник Катышев от греха подальше просто подготовил приказ о переводе меня обратно в стационар, сначала в Кандагаре, а потом поближе к Союзу — в Пули-Хумри. А мне уже было все равно. Точнее, не совсем так, я хотела мстить, теперь уже за Матвея. Но кто бы меня пустил опять на передовую? Я это понимала и безропотно смирилась со всеми новыми назначениями.
Правда, в Кандагаре я совершила шесть боевых вылетов на «Ми-24», заменив собой поначалу заболевшего гепатитом пулеметчика. А потом мое участие в операциях стало уже традицией. Командованию об этом не сообщали. Пилоты из вертолетной эскадрильи просто балдели от Анки-пулеметчицы (такую они мне дали кликуху) и готовы были пожертвовать своими погонами, лишь бы летать вместе со мной.
