Когда мама мне про тебя в газете прочитала, я стала тебе сразу писать письмо. Только спортивных марок у меня нету, ни одной, я марки совсем не собираю, а мама говорит: «Ты сама нарисуй, ты ведь любишь рисовать, это даже интереснее будет, потому что марки все пришлют». И я нарисовала, правда, получились очень большие, потому что на маленьких листочках все размазюкивается, ничего нельзя понять. На марках я нарисовала тебя, когда ты выздоровеешь. Будь здорова, Света! Письмо я писала сама, ты не думай, мама только немного исправила и запятые поставила и эти, которые называются кавычки, а я потом переписала. А кляксу я уже потом ляпнула, когда переписала. Настёнка Клиншова, 8 лет».
Кроме письма, написанного крупными буквами на вырванном из тетради двойном листе, в пакете находились две нарисованных Настёнкой марки — тоже на тетрадных листах, перфорированных по краям при помощи ножниц. На марке под номером I были нарисованы три бегуньи, одна из которых разрывает финишную ленточку. Под победительницей полукругом значилось: «Света!». На втором рисунке Света стояла на пьедестале почета и размахивала букетом алых гвоздик.
«Дорогая девочка! Мой единственный сыночек, мой Сереженька погиб в сорок пятом, ему тогда еще и двадцати не было. Столько лет прошло, а я все плачу, потому что я — мать. Ты, Светочка, тоже станешь мамой, выздоровеешь — сейчас медицина чудеса делает, — вырастешь и забудешь про свою болезнь. И поймешь меня.
Никаких Сереженькиных вещей у меня не осталось, я ведь в эвакуации была, обратно в свой город не вернулась, так и живу на Урале. Только альбом с марками — он их с третьего класса собирал — да книжка его любимая — «Таинственный остров». Узнала я про твою беду и решила: мне все равно скоро помирать, не тащить же с собой в могилу. Возьми ты у меня эти самые марки, пусть тебе будет радость! Пусть они тебе счастье принесут. Мне за них деньги давали, один тут приходил, все обхаживал, а я не отдала. Зачем мне, старухе, деньги? Ты только не обижайся, они, может, и не спортивные, я не понимаю, да и вижу уже плохо. Считай, девочка, что мы с Сереженькой вместе тебе эти марки подарили, он добрый был, он бы мне сейчас сказал: «Верно, мать, ты сделала!» Он бы меня одобрил. Скажи от меня, Света, спасибо тем, которые про тебя написали. Хорошо они сделали, по-людски. Целую тебя, девочка, не сердись, если что не так написала. Остаюсь любящая тебя Анна Дмитриевна Домосед, Сережина мама».
Юраня зря опасался Светиного гнева. Первые же письма так захватили ее, что реальный мир: эта комната, болезнь, отец, Юрасов, врачи — все ушло в небытие. Она часами лежала, закрыв глаза и почти не дыша. Лицо ее сделалось строгим, лоб прорезали две морщинки. Юране казалось, что Света силится что-то вспомнить и не может или у нее не получается задачка. Марки, присланные в подарок, как бы отодвинулись на второй план, стали приложением к письмам.
Письмо Анны Дмитриевны Домосед Света выучила наизусть. Примерно через неделю она попросила Юраню:
— Покажи мне Сережин альбом.
Он сначала не понял, о каком альбоме идет речь.
Альбом был самодельный: несколько сшитых вместе тетрадок для рисования.
«Марки», — прочла Света надпись на пожелтевшей от времени, истрепанной бумажной обложке. Надпись была сделана цветными карандашами, но сейчас уже невозможно было установить, какими именно, вроде бы красным и синим, через букву. Света погладила пальцами эти буквы и тихо сказала:
— Здравствуй, Сережа! Меня зовут Света Круглова. Я сейчас немножко заболела, но ничего, я скоро встану!
Она выдержала паузу, словно выслушала ответ, и продолжала:
— Спасибо! Мне тоже очень приятно! А ты когда начал собирать марки?
Снова пауза, и ответ:
— Я — позднее. Меня Юраня научил.
Света медленно переворачивала страницы альбома, подолгу рассматривала марки, продолжая в то же время беседовать с Сергеем Домоседом, погибшим тридцать с лишним лет назад, так давно, что страшно представить — больше двух ее жизней.
«Я долго думал, какую марку тебе послать, и остановился на «Милоне». Ты, возможно, не слышала о нем. Милон из Кротона был победителем шести олимпиад древности. Представляешь, двадцать четыре года подряд никто не мог победить этого борца! Не удивительно, что о нем стали складывать легенды. Одна из них рассказывает о его гибели: будто при попытке расщепить дерево в лесу он защемил себе руку и не смог освободиться. Ночью к нему подобрались голодные волки…
Я — шахматист, мастер спорта. Гроссмейстером не стану. Никогда. Не смогу, хотя мне всего двадцать три года.
