Кацураги продолжил свой рассказ, немного понизив голос. Мадока понимала, что это во многом из чувства долга к ней, поэтому не намеревалась его прерывать.
– Она во всем созналась. В тот день она приехала с бисквитом, чтобы еще раз попросить бабушку подумать о ее переводе в университет искусств. Она все же не отказалась от своей мечты стать иллюстратором.
«А-а, наверное, ее желание было даже сильнее, чем мое – стать юристом, – подумала Мадока. – Для того чтобы поменять путь, который единожды выбрал, нужна небывалая сила воли».
– Однако Кимиё-сан не просто отказала ей, а начала ругать ее мать. Говорила, что она выбрала бестолкового мужа, от которого родилась вот такая бестолковая дочь. Мио сказала, что на секунду все заволокло красной пеленой. А когда пришла в себя, рассеянно посмотрела сверху вниз на тело Кимиё-сан.
Мадока почувствовала боль в груди. В памяти всплыла веселая улыбка Мио, когда они болтали, сидя в кафе. Это было лицо человека, который изо всех сил старается жить, при этом пряча где-то внутри свою тень. Мадока не нашла в себе сил сделать вид, что это ее не касается. Они обе потеряли родителей в результате несчастного случая. Это чувство потери, которое кажется даже абсурдным, может понять только тот, кто прошел через подобное. Из-за этой личной истории Мадока смогла прочувствовать все события, которые свалились на Мио, так, будто это произошло с ней самой.
И то, что она вдруг спросила тогда в Кагурадзаке: «Интересно, Кацураги-сан сейчас свободен?» – безусловно, было только для того, чтобы как-то сблизиться с ним и получить доступ к информации по делу. Она, вероятно, была настолько загнана в угол, что корчилась от боли в этом болоте из тревог.
«Мио – это еще одна я», – подумала Мадока.
Принесли первые закуски из сета, который они заказали.
Однако перед тем, как притронуться к еде, Кацураги немного выпрямился.
– Честно говоря, я должен перед тобой извиниться.
– Что?
– Сразу после того, как мы раскрыли это дело, я получил чрезмерную похвалу от начальника Такарабэ. Он сказал, что я обладаю проницательностью, которую редко встретишь, и гибкостью ума, которая не ограничена рамками здравого смысла. Мне было так стыдно, что я аж съежился. А все потому, что эти слова нужно было сказать тебе.
«Какой он честный человек, – подумала Мадока. – Ведь мог бы промолчать и оставить это в секрете».
Это дело было связано с Красной Шапочкой, поэтому она неожиданно вспомнила детскую сказку о золотом и серебряном топорах[35]. Это басня Эзопа, но Кацураги, очевидно, ответил бы так же, как и тот честный дровосек.
«А что же я?»
– Это не все. Главный следователь Такарабэ сказал, что даже подумывает как-нибудь меня наградить. Тут я уже не выдержал и решил, что это будет нечестно по отношению к тебе. Так что я признался ему, что и в этот раз, и во время прошлого расследования воспользовался мудростью одной гражданской девушки по фамилии Коэндзи.
Мадока молчала.
Это все, что она могла.
Она не могла подобрать слов, чтобы ответить на эту искренность.
– Главный следователь сперва лишь рассмеялся, но в ходе моего объяснения наполовину поверил, наполовину засомневался, а под конец сказал, что хотел бы встретиться с тобой. У меня, конечно, груз с души упал, но если это доставит тебе неудобства, то другое дело. Так что для начала я извинюсь. Прости меня!
На этот раз взгляды окружающих были направлены на них. Однако Кацураги и виду не подал, что его это волнует, а продолжил кланяться, касаясь лбом стола.
– Перестаньте, пожалуйста! – непроизвольно вскрикнула Мадока. – Если кому и нужно извиниться, то это мне!
Кацураги удивленно поднял глаза.
Ее было уже не остановить. Вместе с мыслями, которые она так долго держала внутри, полились и слова.
– И в этот раз, и в прошлый раскрыла дело не я!
И Мадока начала рассказывать шокированному Кацураги о Сидзуке.
За спиной прерывисто стрекотали цикады, которые летом имеют обыкновение петь допоздна, и казалось, что отец Рюдзин вот-вот перестанет дышать.
Кугимия Асуми, сложив ладони для молитвы, считывала его дыхание по движению губ и ноздрей. Даже эти отчаянные мольбы были напрасны, и с каждой секундой его дыхание становилось все слабее. Движения груди, облаченной в фиолетовое самуэ[36], тоже были едва различимы.
– Учитель…
Несмотря на то что девушка пыталась сдерживать себя, ее мысли невольно срывались с губ, хотя ей было велено сохранять тишину в храме.
Кроме нее, за Учителем приглядывали его жена Юмико и еще семеро смотрителей, но не было никого, кто находился бы в таком же смятении. Все, кроме Юмико, были в белых капюшонах, прикрывающих лицо до носа, поэтому их эмоции не были видны. Последователи, заботясь об Учителе, слишком боялись приближаться к его светлому лику, поэтому и надели капюшоны. Но, даже просто глядя на него, они чувствовали его поразительное спокойствие.
«Наверняка с ними такое случается не впервые, – подумала Асуми. – Именно поэтому я должна продолжать молиться – еще усерднее, чем они».
