То ущелье, где стоит у зарожан водяная мельница, и вправду жуткое. С одной стороны такой густой лес, что и днём-то темно, а тем более ночью. С другой – валуны и скалы, всякие обломки камней, всё кажется, что сейчас обрушатся вниз. Река змеится под лесистым берегом и то бурлит по камням и завивается в водовороты, то петляет между больших, как стога, утёсов. Мельница находится прямо под одной из таких скал, прилепилась к ней, как ласточкино гнездо.
Давно уж стемнело. Темень густая, как тесто. Тихо, иногда только ниже по течению от мельницы зашумит вдруг вода. Нигде ни звука. Только иногда у реки зазвонит колокольчик, или в лесу закричит сова, или слышно, как наверху в деревнях лают собаки: пролают раз-другой, да и смолкают.
Страхиня разжёг на мельнице огонь. Один мешок зерна пересыпал в корзину, остальные два стоят наготове. Вышел ещё раз, осмотрел жёлоб, всё ли в порядке, уравновесил камень, чтобы молол помельче, отгрёб муку в ларе.
Потом приволок какое-то бревно, длинное, выше человеческого роста. Положил у огня, с одного края ещё пенёк подложил, потом накрыл бревно и так всё устроил, кажется, будто кто-то спит.
Когда он с этим закончил, то потихоньку забрался на полать: несколько досок там было приколочено прямо над дверью. Вынул оба ружья, в каждое зарядил по кусочку железа и по монетке, по салаусскому марьяшу[26], взвёл курки и положил перед собой, а сам лёг на живот и стал ждать, что будет…
Наступило самое глухое время ночи. Не слыхать уже ни колокольчика, ни сов. Только бьётся-стрекочет дощечка, подсыпая зерно на жернова, да шумит, стекая, вода из-под мельничного колеса… Ни звука больше.
Вдруг вошёл высокий человек, лицо у его красное, как кровь; а зашёл неслышно, дверь будто и не открывалась. Через плечо у него какая-то длинная тряпка спускается по спине до пят. Подошёл потихоньку к ларю с мукой, сунул руку, взял немного в пригоршню, посмотрел и обратно бросил.
Страхиня потихоньку взял оба ружья и приготовился; затаился, не дышит.
Человек сел у огня. Посидел немного, а всё косится на ту колоду, потом потихоньку встал, подошёл к ней и вдруг набросился и принялся душить. Но быстро остановился и отскочил, вроде как удивился. Постоял так, постоял и как закричит, аж по всей мельнице эхо отозвалось:
– Эх, Савва Саванович, уже девяносто лет, как ты вампир, а никогда так без ужина не оставался, как нынче вечером!
Сказал он это, а Страхиня вытащил оба ружья и – раз! два! Только что-то пискнуло и вроде как вскрикнуло. Дым рассеялся. Нигде ни следа его!..
Страхиня потихоньку спустился, потушил огонь, посмотрел на дверь, а она настежь открыта. Он взял головню в одну руку, нож в другую и вышел наружу; осмотрел всё вокруг – ничего! Снова зашёл в дом, закрыл дверь, ссыпал муку в мешок и засыпал ещё зерна. Зарядил ружья и закурил трубку – до рассвета будет сторожить. Хоть он и был храбрец, а всё-таки, ей-ей, знатно напугался!
Тут в деревне запели петухи. Страхиня успокоился. Теперь уж ему бояться нечего!
Вот так Страхиня досидел до рассвета живой и здоровый.
Только он собрался уйти с мельницы и подняться в деревню, а тут и зарожане – те самые, что были на собрании, – а с ними староста.
За всю жизнь они так не удивлялись, как сейчас, когда нашли Страхиню живым.
– Ого, Страхиня, да ты, ей-богу, живой? – удивлённо воскликнули все в один голос.
– Живой, живой, – ответил Страхиня небрежно.
– А что было-то, братец?.. Расскажи, расскажи!.. – Все набросились на него, задыхаясь от желания услышать, каким чудом он остался жив.
Только Страхиня начал рассказывать всё по порядку, а тут уже вся деревня к ним спустилась, и женщины, и старые бабки. Все столпились вокруг него, мельница полна людей, да ещё за дверью стоят.
Он им рассказывает, а они дивятся, головами качают и только восклицают:
– Во дела!
– Каких чудес не бывает!
– Ох, господи спаси!
Но когда он рассказал им, что именно воскликнул вампир, – все призадумались. Долго молчали. Тут никто не мог ничего умного сказать.
– Ей-богу, так и есть, – начал дядя Мирко. – Сколько себя помню, ни один мельник не мог тут продержаться, да и вообще в деревне много людей помирало.
– А знает ли кто, что за Савва Саванович? – спросил Пурко.
– Нет! Какое там… Никто не знает!.. – закричали люди в один голос.
Зарожане снова задумались.
Тут вперёд протиснулась какая-то бабка, беззубая и седая, как овца, и проскрипела старческим голосом:
– А знаете, детки, кто бы мог это знать?
– Кто, кто?.. – возбуждённо закричали все.
– Не кто иной, как бабушка Мирьяна!
– Какая Мирьяна? – спросил Пурко.
– Ну та, из Овчины, – сказала бабка и повернулась к Страхине. – Она тебе, сынок, вроде как родственница.
– Да, – небрежно ответил Страхиня и добавил: – Может, она и знает…
– Я ещё ходить не умела, – продолжала бабка, – когда Мирьяна вышла замуж в Овчину. Если она не знает, то никто не знает.
– Ну, давайте Мирьяну спросим, – сказал Пурко. – Пусть сходит кто-нибудь за ней в Овчину.
– Но она же слепая уже, – сказал Страхиня.
– И оглохла! – добавил Чебо.
– И на ногах не стоит! – сказал дядя Мирко.
– Ну сходим тогда мы к ней! – сказал староста.
