Подошли мы к корчме. Насколько было видно в темноте, это была старая корчма, построенная на старом фундаменте ещё до того, как у нас по всем дорогам завели корчмы «по плану»[67], а потом то ли по какой-то протекции, то ли оттого, что была крепко сработана, корчма эта получила право считаться тоже «по плану».
Внутри темно, грязно, всё покрыто копотью. Два-три широких дубовых стола, зелёные стулья, вдоль всех стен крепкие скамейки, вытертые от постоянного сидения. Посреди корчмы висит простая грязная лампа и так ужасно моргает, что едва-едва можно что-то разглядеть. В одном углу очаг, а перед ним что-то вроде стойки, потому что там стоят чоканчичи[68], шкалики, бокалы, стаканы, чашки, два кувшина, один большой глиняный с ручкой – для напитков, а другой белый из чего-то вроде фарфора (но тот белый – с трещиной, стянутой проволокой) и две-три разномастные ржавые мерки для напитков. Над очагом развешено несколько джезв на длинных деревянных ручках и неизбежная чёрная доска, на которой мелом записывают счёт.
В корчме никого не оказалось. Смотрим только сквозь полутьму, а там за стойкой виднеется вроде как человеческий силуэт.
Мой приятель встал в ту же позу, что там у забора, и крикнул:
– Эй, корчмарь!
И так он резко и жутко это прокричал, что я и сам от неожиданности вздрогнул.
Звякнули шкалики, упала жестянка, за стойкой опрокинулся какой-то горшок, и по кривым кирпичам, составлявшим пол корчмы, загрохотали тяжёлые шаги. К нам выбежала та самая видневшаяся издали человеческая фигура, и вблизи мы увидели, что это лохматый, перемазанный сажей, но крупный и сильный парень в поношенной безрукавке из китайки, парусиновых штанах, в тапках на босу ногу и подпоясанный грязным бумазейным передником, который, должно быть, прежде был синим. Паренёк оторопело смотрел на нас.
– Ты корчмарь? – неприветливо спросил Срета.
– Я?.. Я… Да… То есть… Я не…
– Что ты, братец, виляешь? Ты корчмарь или нет, я тебя спрашиваю! – загремел Срета.
– Нет, нет! – затараторил испуганный паренёк, губы его слегка дрожали. – Хозяин спит. Я подавальщик. Чего изволите?
– Шкалик комовицы[69], две рюмки и холодной воды!– грубо сказал Срета, затем повернулся ко мне.– Давай-ка присядем,
Мы сели за стол возле каких-то дверей, то ли во двор, то ли куда-то в боковую комнату. Паренёк принёс на жестяном подносе требуемый напиток и зажжённую сальную свечу в жестяном подсвечнике и поставил на стол перед нами.
– Есть у вас комната, где можно переночевать? – спросил его мой друг.
– Есть, – робко ответил парень, – вот тут, прямо за этой дверью (и он указал на дверь рядом с нашим столом) хорошая чистая комната.
– А что есть на ужин?
– Не знаю… Сейчас спрошу, – сказал он и быстро вышел в другую дверь, в сторону кухни.
Срета налил нам по рюмочке комовицы, мы чокнулись и выпили.
Только мы выпили по рюмочке, как в корчму внезапно вошли трое мужчин. Они зашли как-то странно, чудно на нас посмотрели и, даже не сказав «добрый вечер», отошли в полутьму, и расселись за столом в конце зала. Один из них, тот, что вошёл первым, был высокий мужчина с дочерна загоревшим лицом, с короткими, но густыми спутанными усами и такими же густыми бровями, из-под которых светились два больших страшных глаза; одетый в рваные, уже потерявшие всякий цвет брюки и в опанки, а выше пояса в одну простую холщовую рубаху; на одно плечо его было накинуто что-то непонятное: то ли куртка, то ли безрукавка, то ли жилет, свою высокую уже полинялую шубару[70] он сдвинул набок, а за плечо закинул здоровенный топор. Другой был среднего роста, костлявый, в штанах и рубашке, босой, безбородый, ни бровей, ни усов, лицо как ладонь – ни волосинки, губы крепко сжаты, а вокруг собрались морщинки, будто он пожевал рябины, глаза маленькие, зелёные, как у кошки, и смотрят как-то кисло; на голове у него была огромная соломенная шляпа, давно потерявшая из-за дождей всякое сходство со шляпой; в руке он держал большой моток верёвки, который бросил перед собой на стол. Третий был рыжий, такой рыжий, что волосы казались красными, и лицо было красным, как паприка, невысокий, пухлый и широкоплечий, с бровями и усами редкими и щетинистыми, глаза серые, но они казались жесткими и какими-то невыразительными, как у рыбы,– прямо холодом обдаёт, когда смотришь в них; выше пояса одет как городской – жилетка и даже шейный платок, а ниже пояса по-деревенски – рубаха, штаны, деревянные башмаки на босу ногу, на голове шайкача[71]; этот нёс на плече кирку.
Пока они расселись, вернулся из кухни паренёк, один из них махнул ему рукой и сказал: «Ш-ш!» Тот быстро собрал им три шкалика и жестяной подсвечник с сальной свечой, принёс и поставил перед ними. В свете свечи эти люди показались мне куда более необычными, чем когда они только вошли в корчму. Они принялись перешёптываться с пареньком, который несколько раз пожал плечами и глянул на нас.
– Так что там с ужином? – сурово спросил мой друг.
Парень ничего не ответил и продолжил шептаться с ними.
– Ты оглох, что ли? – крикнул Срета резче. – Что там с ужином?
