Спокойной подмосковнойМалаховки сосновостьвстречала нас… И снова мы,от города раскованы,бродили у озерности,ища из-под рукигде — в поле, в беспризорности,синели васильки…Они ласкали, яркие,наш бронзовый загар…А вечером под яблоней —поющий самовар…И стыд и страх назвать — женой,и помыслы — легки,и под копной волос ржанойвсе те же — васильки…Духов удушье бурноес палитры цветников,и осень — миньятюрнаясадовых васильков. Мы не хотели сами рвать сердце на куски: с голодными глазами — босые васильки — в каком-то километре — печальных деревень… Жестокости поветрие. И хочется реветь.За то, что горю родиныстрашились мы припасть,судьбой мы были проданыи отданы во власть —холодного сгорания,где страшен громкий смех,где жизнь — воспоминанияи где спасенье — смерть. Нас увозили.Слишком прощания горьки. И кланялись нам вышками окраин огоньки. К Сибири замороженной тянулись облака. Ах, песенка дорожная, острожная тоска.Суровый берег Ангары.Порогов глыбы грубые.Конвой. И в тучах мошкары,голодные, угрюмые,идем, сцепившись под руки, —пятерками в ряду.Собачий лай и окрики.И, если упаду,оставь, земляк, усталого,двоим не пропадать:мудра затея Сталиналюдей нумеровать. Но, дотянув под кровлю, вновь веруешь, что ты, бесправный, обескровленный искатель правоты, опишешь всё в «Прошении», оно дойдет… И вот: Верховное прощение в Малаховку вернет, в тот, всех цветов красивей, осенне-синий цвет…Будь проклято всё — синее,твои глаза… И — нет!Не в силах славить палача,и числиться святым,и ложь всечасно уличать,молчать и быть тупым. Так обретенная честность бьет по собственным ногам, и, оборвавшая полет, нам клетка дорога. И сладок губящий чифирь, и зубоскальство злое: мила нам мерзлая Сибирь и небо слюдяное. Мила мечта — в один из дней в усы ударит смерть, и станет чистым мавзолей, и революционной твердь…Однако ж надо и дожить.А в лагерной больницеесть васильков на грядке нить:пусть наяву приснитсяМалаховка, и синь реки,и голос — птиц чудесней…Но как мечтатели жалки,когда, облаяв песню,пересчитав, в барак ночной —под ключ замкнетотбой.. Кто сосчитает километры всех рельс и трасс, все штабеля и кубометры открытых глаз… Хоть с алым чертом на ветрах рвани, как Фауст, тебя вернет в больничный хаос всеобщий страх.И все ж — рассвет.Цветов росусинит свод неба летний… — А вот и — земляка несут. — Куда? — В этап последний…Что он уносит за собойв несовершенство шара,свисая тощей синевойс объятий санитара,чуть трогая концом рукичахоточные васильки…Беспомощный,в кальсонах синих,он сам — как тощий василек. — Пытался вспомнить имя сына… — Не смог…Со щек глубоких — астры жара,и эти выпученные глаза —немой вопрос: «Куда меня несут?»И шутки — санитара: «На высший суд… Где признают лишь тех, кто признавался тут».Нет! Должен бытьтот — высший суд.И нам судитьна нем.Когда — через тюремный быт —в небытие уйдем…Нет! Все останутся,кто — здесь душой воскресли!..А — если… Как к дому путь далек…застынетнад пробитым лбомнебес огромный василек.Но — если…1952 год. Вихоревка
