<p>«Приди. Тебя зовет тоскующее тело…»</p>Приди. Тебя зовет тоскующее тело.Я о душе молчу, души уж больше нет.Она гостит сейчас у тихого предела,Где царствует прозрачный синий свет.И с телом я один. Молчу и изнываю —Пусть будут говорить объятья дерзких рук.В слезах — в них просьбы нет. Теперь я это знаю,И лжет обманчивый и лицемерный звук.Вся правда только в том, чтоб с теплым телом тело,С горячей грудью грудь сплелись в один комок,Пока не встанет вновь у светлого пределаНежданным пламенем спасительный восток.22 августа 1929 года<p>«Уйду в поля под колокольный…»</p>Уйду в поля под колокольныйПрозрачный, редкий перезвон,И мир, широкий и привольный,Откроется со всех сторон.Забуду книги, все, что было,Как будто я родился здесь,Как будто все родно и мило,Как будто здесь родная весь.Высоко сяду у обрыва,Не буду думать — лишь смотреть,Как речка режет прихотливоПолей остриженную клеть.А на дороге с интересомУслышу толк про урожайИ позабуду, что за лесомЕсть и другой, родной мне край.Сентябрь 1929 года. Деревня Юрьино<p>«Я с пермяками пью вино…»</p>Я с пермяками пью вино,Вино тяжелое чужбины.Должно быть, так и сужденоМне жизнь прожить до домовины.Хотелось мне спокойно тлетьТам, где родные тлеют кости,Чтоб внук пришел бы посидетьС журналом новым к деду в гости.А вот, быть может, кое-какСхоронят всем чужое телоИ без поминок, натощакУйдут, сказав: «Готово дело!»Октябрь 1928 года<p>«Дождь и снег, и снова дождь и слякоть…»</p>Дождь и снег, и снова дождь и слякоть,Небо стало грязным и сырым.В эти дни — лишь на могиле плакать,Все равно над кем, хоть над чужим.И осенний ветер, сморщив лужи,Вдруг доносит затаенный вздох —Это жмется от нежданной стужиПэлудь-Айка — васильковый бог.Он сидит, укрывшись под сосною,В волосах уснула стрекоза,И собачьей лаской и тоскоюСмотрят синие прозрачные глаза.Ноябрь 1928 года<p>Созвездья</p>
