Там меня втянули в преступление. Разбудили ночью — дядя Павел с женой. Выдали ватник, резиновые сапоги и сказали: «Пойдем». Ну я и пошла, дурочка. И повели они меня в ночь темную, сказали, что, мол, надо. А я доверчивая была, сил никаких нет. Привели они меня куда-то ночью огородами, дали какой-то мешок, и мы пошли обратно. На середине дороги я проснулась и догадалась: «Батюшки, мы же комбикорм с фермы воруем!» Встала посреди шоссе и заявила, что сейчас понесу все обратно.
На что жена Павла быстренько провела мне ликбез по оплате своей работы в совхозе. Она у него была непьющая и работящая, спору нет. Алмаз, одним словом, по тамошним меркам. А зарплата в совхозе — не то что слезы — рыдания. И если не воровать комбикорм, то корову держать невозможно. И все знают, что доярки этот комбикорм воруют, негласно это даже разрешается, а вот напрямую — нет. Уж и не знаю, правда — не правда, но в краже я участвовала, потому что нести этот комбикорм обратно два километра сил уже не было. Так что грешна.
Клуб. Ох, этот клуб, кино и танцы… Очень-очень романт
А потом настала пора танцев. А ведь деревня, там все не просто так. Молодежь сползается и съезжается из всех окрестных деревень. В клубе огромный зал, по одну сторону на лавочках сидят девушки, напротив на лавочках сидят юноши. Причем половая дискриминация присутствует. В общность «девушки» входят молодые особы женского полу от тринадцати до, примерно, двадцати двух-трех лет, а вот «юноши» — буквально любого возраста, только неженатые. То есть юноши встречаются и сильно за сорок. И все уже теплые. То есть подогретые.
А потом, конечно, частушки под баян. С перепевом.
Как романтично, вы только представьте. С дроботком на середину вываливается дородная девица в самом соку и поет:
(это там форма такая, «мне милый» — негламурно)
Или такая же девица — пол под ногами прогибается:
Ну практически страдание.
Или персонифицированное женское обращение к сопернице:
Или похвальба:
В общем, полная пастораль. И все в таком же духе.
А я, дура городская, мне это все как-то в новинку, поэтому я мило краснею, слушая простые деревенские перепевки.
Потом начались танцы. Как ни странно, сначала был какой-то народный танец под тот же баян (или гармонь, подробности выветрились), который плавно перерос в «а теперь — дискотека!». И длилось это безобразие часов до трех ночи. Я, правда, в два уже засобиралась домой. А одной идти боязно, но мои знакомые девушки уходить не хотели ни за что.
Чтобы попасть к дому, нужно было сначала от клуба добраться до деревни, а потом еще по деревне идти. По деревне-то уже проще, потому что там фонари горят, а вот до деревенской околицы, которая была явно обозначена плетнем, приходилось переть только при свете луны.
И вот вышла это я из клуба, обогнула компанию разгоряченных молодых людей, которые еще не дошли до стадии «махаться», но уже прошли стадию «ты меня уважаешь?», и пошла себе по дороге. Тишина, какие-то насекомые подают голоса в траве. Слышу — кто-то догоняет.
Это кавалер у меня нарисовался. Тракторист из соседней деревни. Первый, практически, на ней парень. Догоняет и спрашивает так, вежливо:
— А, бля, ничо, бля, если я тебя до дому, бля, провожу?
Здоровенный такой парниша, в самом красивом прикиде для танцев — гимнастерка, заправленная в галифе, ремень офицерский — чудо, а не ухажер.
На что я не менее вежливо отвечаю, что найду дорогу сама. Но при этом боюсь страшно — черт их знает, этих деревенских, что там у него, в алкогольном бреду, в голове сформировалось.
А сформировалось у него, что я вполне себе объект для ухаживаний. Все дело в том, что в четырнадцать лет я выглядела гораздо старше собственного возраста, эдакий вполне себе свежий персик. Поэтому до околицы мы шли противолодочным зигзагом: он пытался приобнять меня то за плечи, то за талию, а я пыталась уйти красивым финтом.
