Товарищи, пришедшие ночью с улицы, рассказали, что в первый день восстания группа "ревизионистов" (Имеется в виду группа "Еврейского Военного Союза", созданная в гетто приверженцами Жаботинского.) билась на Мурановской площади с немцами до полудня и потом отступила и вышла из гетто.
В боях и стычках в разных районах гетто немцам были нанесены чувствительные удары, и они решили изменить тактику: поджечь гетто и уничтожить все, что осталось на земле и под землей. Они методически жгли дом за домом, все гетто превратилось в безбрежное море огня. Пламя врывалось в подвалы, где прятались евреи. Кому удавалось уйти от огня, тот падал сраженный пулей. В домах и на улицах валялись сожженные и убитые. Живые задыхались в дыму, спотыкались о трупы, метались от убежища к убежищу, ища, куда бы забиться, чтобы спастись. Плакали не по убитым, а над судьбой живых, которые завидовали мертвым: их страданиям пришел конец, а живые еще ждут мучительной смерти.
Новая немецкая тактика заставила и нас изменить методы борьбы. Мы не могли больше рассчитывать на позиции в домах, ибо они были объяты пламенем. Разрушенные стены уже не служили нам защитой. И даже в домах, которые еще не горели, мы не могли расположиться, ибо все вокруг пылало, и путь к отступлению по чердакам и крышам был уже отрезан.
Вместо концентрированных атак на врага, как это было в первые дни восстания, мы стали нападать небольшими группами на немецкие патрули и подразделения. Ночью, когда немецких солдат становилось меньше, легче было предпринимать такие вылазки.
В новых условиях, которые теперь создались, убежище на улице Мила, 29, приобрело еще большее значение. Оно было хорошо замаскировано, в нем расположилась большая часть бойцов, и мы могли отсюда направлять каждую ночь несколько боевых групп на операции в различные районы гетто.
В те дни установился определенный распорядок жизни. Днем мы спали, никто не нарушал тишину. Ночью начиналась жизнь: одни готовили еду, другие чистили оружие, чтобы идти на операцию.
Группа уходила на задание: вернется ли? Увидим ли еще друг друга? Расставались молча, прощались взглядом, который выражал больше любви и тревоги, чем слова. С каждым часом, прошедшим со времени ухода группы, росло беспокойство тех, кто оставался в бункере. Когда группа возвращалась, радость смешивалась с печалью по тем, кто остался на поле боя.
Вернувшись с задания, мы иногда садились у радиоприемника, пытаясь поймать голоса мира. Мы слушали военные сводки и легкую музыку, отвлекавшую нас от мыслей о нашей трагедии. Непрекращающиеся пожары и гибель людей создавали ощущение всеобщей катастрофы, и только радиопередачи говорили о том, что где-то там существует еще мир, что жизнь идет своим чередом, и звучит музыка...
Но недолгие минуты забвения прерывались возвращением новой группы, потерявшей одного или двух товарищей, или известием, что какую-то нашу группу окружили немцы. Иногда приходилось выключать радио - наблюдатели доносили, что немцы поблизости.
Не видя дневного света, мы потеряли счет дням. Петух, оказавшийся случайно в бункере, стал нашими "часами". Вскочил на насест - значит наступила ночь: вставай и готовься к бою. Кукарекает и спускается вниз - настал день: тьма уступила место свету, надо закрыть все входы и выходы и ложиться спать. Этот петух, однако, причинял нам много хлопот: его громкое кукареканье могло выдать нас. Но мы относились к нему терпеливо и даже немного завидовали ему: ведь он не понимает, как мы, трагичности положения. Еврейского петуха постигла еврейская судьба: когда пламя охватило дом, он задохнулся в дыму.
С усилением пожаров наше положение на улице Мила, 29, стало намного хуже. Огонь пожарищ выгонял евреев из домов, и они приходили к нам. В бункере оказалось уже в два раза больше людей, чем он мог вместить, а они все шли и шли. Становилось все теснее, не хватало воздуха, кончались продукты. Все молча терпели, молясь в душе лишь о том, чтобы пламя не выгнало нас и отсюда.
Положение ухудшалось, но наше подразделение продолжало проводить боевые операции. Каждую ночь мы уходили на задания. Потери наши увеличились. Немцев скрывала темнота, а нас освещало пламя горящих домов, и враги успевали заметить нас раньше, чем мы их. Немцы могли издали стрелять по нас, мы же не могли предвидеть, откуда и когда начнет враг стрелять. Пламя слепило нам глаза, и мы не знали, куда стрелять. Но боевой дух ребят не падал. Каждый рвался в бой, хотел выполнять самые трудные задания, заменить павших.
Позднее, когда пожары стихли, нам стало легче: теперь ночная тьма скрывала нас так же, как наших врагов. Немцы надевали резиновые сапоги, чтобы не слышны были их шаги, мы же обматывали ботинки тряпками.
Не раз наши ребята сталкивались лицом к лицу с неприятелем. Каждая из сторон знала, с кем имеет дело. Тот, кто успевал первым открыть огонь, оставался в живых.
Акция уничтожения продолжается. Наше положение становится невыносимым. Мы не можем оставаться в подвалах горящих домов: жар и дым гонят нас оттуда.