Только мы тронулись с места, как до нас донесся плач ребенка. Мы осмотрелись вокруг: откуда этот плач, чей голос нарушает мертвую тишину? Из пролома, ведущего в ближайший двор, выползла девочка лет десяти-одиннадцати. Она плакала и умоляла нас спасти ее маму, которую охватило пламя, когда она хотела выбежать из бункера. "Волосы и платье мамы горят, - плакала девочка, спасите ее!" Девочка и сама была обожжена. Она кричала, что папа ее погиб несколько дней назад, и только мама осталась у нее. Несколько ребят бросились на помощь, но было уже поздно - женщину завалило обломками. Девочка не могла поверить, что нет у нее больше мамы. Она плакала, кричала и не двигалась с места. Мы силой увели ее. Но она не успокоилась, вырывалась из рук и все не могла смириться с тем, что оставила маму под развалинами. Мы едва удерживали ее, она плелась за нами, но все оборачивалась назад, ища глазами место, где погибла ее мать. Чем дальше мы уходили от него, тем громче плакала и кричала девочка.
Отступление из дома на улице Мила, 29, прошло организованно. Командовали людьми Лютек Ротблат и Павел. Наши ребята, вооруженные винтовками и пистолетами, шли впереди, по бокам и позади колонны бездомных, потерявших последнее убежище, людей. Улица Мила всегда кишела немцами. Но сейчас их здесь почему-то не было. И колонна благополучно добралась до улицы Мила, 9.
В КАНАЛИЗАЦИОННЫХ ТРУБАХ
В трех больших дворах на улице Мила, 9, сейчас, казалось, сконцентрировалось все страдание еврейской Варшавы, обреченной нацистами на уничтожение. Со всех сторон стекались сюда евреи с котомками за плечами, в тщетной надежде найти здесь убежище.
24 апреля немцы подожгли все вокруг. У горящих домов они выставили жандармов, эсэсовцев, украинцев, которые стреляли из автоматов по выбегавшим из пламени и дыма людям.
Многие погибли в пламени и от пуль, а те, кому повезло, пробирались по проломам к этому пока еще тихому островку среди моря огня и крови, - к дворам на улице Мила, 9.
Народу все прибывало. Тысячи толпились в подвалах, комнатах и дворах. Поток людей закрыл все проходы. И в то время, как одни устремлялись сюда, другие пытались пробиться в противоположном направлении, исходя из простого предположения: там лучше, где нас нет... Так столкнулись в проходах два встречных потока, устремившиеся в противоположные стороны, движимые какой-то дикой силой. Все спуталось в них - руки, ноги, головы, детский плач мешался с криками женщин и стонами больных. Стрельба и разрывы снарядов увеличивали страх и смятение.
В этот поток включились и наши боевые подразделения. И у нас не было убежища, и мы находились под открытым небом.
Мы разбились на группы и установили наблюдателей в проходах. Группа, дежурившая у прохода на улицу Кута, 4, вдруг подняла тревогу:
"Немцы!.." Мы немедленно направили им подкрепление. В стычке было убито несколько немцев. Враги подожгли улицу Кута, и огонь подступал к Мила, 9. Среди беженцев поднялась паника. Наши бойцы пытались успокоить людей, навести порядок у проходов, уменьшить беготню и немного рассеять страх. Группа товарищей из всех подразделений собралась на совещание. Всем нам было ясно: в условиях планомерного поджога гетто - от дома к дому, от улицы к улице, нам долго не продержаться без укрытия.
Решили отправить четырех товарищей с "арийской" внешностью на арийскую сторону, чтобы они попытались мобилизовать помощь и организовать вывод бойцов из гетто, когда нельзя будет больше бороться.
В эту четверку попал и я. Так я и не смог осуществить свой план: вернуться и присоединиться к группе Захарии Артштейна.
На следующий день, в воскресенье, 25 апреля, Галина, Иермиягу (Гашомер Гацаир), Дорка Гольдкорн (ППР) и я спустились в канализационные трубы, чтобы выйти из гетто.
Десятки беженцев прятались в этих узких и темных трубах, по которым текли все нечистоты Варшавы. Люди валялись в грязи, дети и больные лежали в обмороке, раненые и обожженные истекали кровью, и никто не обращал на них внимания. Кто-то испустил дух - и его тут же подхватило мутным потоком.
Наш приход в канал еще ухудшил положение: стало еще теснее, грязные воды поднялись, как у плотины, и затопили детей и лежавших на земле.
Когда кто-то, обессиленный, падал, уровень воды снижался, но все хотели одного - выжить. Смерть несчастных приводила всех в отчаяние, и все же каждый вздыхал с облегчением: освободилось место, и можно немного продвинуться вперед...
Если бы не задание, полученное нами, у нас не хватило бы ни сил, ни совести продираться по этим каналам. Но долг заставлял нас идти. Гуськом, на некотором расстоянии друг от друга, пробивались мы вперед.
Через несколько часов мы сделали попытку выйти на арийскую сторону, с трудом подняв железную крышку люка. Но оказалось, что мы все еще в самом гетто, и надо идти дальше.
Затем мы вторично попытались выйти. Очень осторожно, чтобы не обратить внимания прохожих, приподняли мы вторую крышку, и на сей раз вынуждены были отступить: мы не могли понять, гетто ли это, или уже арийская сторона. А тут же донеслась до нас немецкая речь.