Лыжница под номером один встала рядом, он положил ей руку на плечо. Талий поет тихонько: "Русское поле, русское поле, светит луна или падает снег…" Девочки чуть заметно покачиваются в такт песне. Раздаются стартовые гудки "Омеги", и как выстрел — "арш!" Разгон. Стойка. Лыжница уменьшается, уходит вниз, словно проваливается. И вот уже далеко внизу выходит из цирка, мчится по диагонали. Талий теперь поет громко: "Русское поле… сколько дорог прошагать мне пришлось…"
Номер два на старте.
— Арш!
Толчок. Тело наклонено вперед. Разгон. Стойка… Как красиво она ушла! Только что стояла здесь, рядом и вот — маленькая фигурка на краю ослепительного, поставленного набок снежного поля.
Третий номер. Света проходит рядом со мной, я невольно говорю вслух:
— Счастливо…
— Плохая примета. — Света улыбнулась.
"Ни леса, ни моря… Ты со мной, мое поле, студит ветер висок…"
Песня и гитара стали вдруг неуместны, я почувствовал, как грубо нарушают они торжественность минуты.
Лыжница наклонилась над стартовой планкой. Лица не видно, под горнолыжными очками только рот, губы, из-под шлема россыпью волосы на плечах…
Талий кончил петь, кому-то дает указания. Я подхожу к нему.
— Талий, что скажешь о Свете?
— Хорошая девочка. Здорово ходит. Исключительно! Это у нее от бога. Но тяжело ей.
— Почему?
— Спорт такой. Здесь не отдохнешь.
Он вдруг толкнулся палками, выехал вперед и кому-то дает последние советы.
Минут через пятнадцать с финиша сообщили: "Лучшее время у Турундаевской. Исакова с трассы сошла…"
Упала?! Проехала мимо ворот? Врезалась в лес?..
— Молодец, Турундаевская, — говорит Талий, — вот о ком надо написать!
— Талий, что случилось с Исаковой?
— Сейчас узнаем, — говорит Талий, — поехали.
Минутный промежуток между стартами. Он бросается по трассе вниз и машет мне рукой: "Поехали!" Я следую за ним и внутренне содрогаюсь от совершаемого мной кощунства. Выхожу на пологую диагональ, начинаю тормозить и, соскочив с трассы, гашу скорость, уезжаю вверх, останавливаюсь. Талий тоже съехал с трассы метрах в ста ниже, мы стоим и ждем, пока проедет очередная лыжница.
Вот она уже видна, приближается, вырастает. Привычно видеть такую скорость лишь у машин, у неживых предметов. Лыжница проносится рядом со мной и вдруг качнулась на бугре, вскинула руки, вскрикнула растерянно-резко, но устояла. В конце диагонали повернула вниз, в ворота, — движением усталым, неизящным и очень женским.
Талий крикнул что-то мне и поехал по трассе дальше. Но я не решился следовать за ним и медленно стал спускаться по глубокому снегу рядом.
Она стояла за "Финишем" в группе мальчишек, и они весело кричали ей: "Света, покажи язык!" Она улыбалась и плотнее сжимала губы. На них тонкие полоски запекшейся крови (падая на трассе, она прикусила язык). Она сама окликнула меня:
— Вот видите, плохая примета.
— Ты сильно упала?..
— Нет, — мотнула головой, говорит с трудом, — никогда теперь не буду кричать падая.
Света проводит рукой по лицу и грустно говорит:
— Что буду делать, если на обед не будет манной каши? Она сняла шлем, опять провела рукой по щеке и уже тихо, мне:
— Лицо болит, зуб, кажется, выбила… — Отвернулась.
В малиновом санитарном рафике мы едем домой, в гостиницу. За окном сквозь сосны мигает солнце. В открытое окно хлещет прохладный, мягкий и в то же время резкий от запаха снега и леса ветер, который бывает весной лишь в жаркий полдень в горах, на высоте двух тысяч метров.
— Света, вы любите кататься на лыжах? Просто так, без всяких тренировок.
— Да! Это бывает чудесно! Лыжи — это стихия!
И я вспомнил слова австрийского знатока гор и горнолыжника Здарского: "Белая стихия снега"… И опять вспомнился фильм французского режиссера Марселя Ишака, его заключительные кадры.
…Окончены соревнования. Горы, солнце, снег. Широкими виражами, гирляндами по всей горе под музыку едут лыжники. Из-за бугра вылетает парень, высоко подпрыгивает вверх и, игриво разведя в полете лыжи, пролетает над киноаппаратом с экрана в зал. За ним второй точно повторяет полет первого, третий — у третьего солнечный зайчик вспыхивает на полированной поверхности лыж. Четвертый, пятый…
Взлетают парни из-за бугра, за которым — синее небо.
Из зала на голубой ковер фойе. Из фойе вниз по лестнице навстречу стеклянной стене, взвешенной в столпотворении света. За ней по лазурному картону точно росчерком ножа — горы, свободными штрихами — сосны, дорожки, разметенные от снега, и на асфальте кое-где тает. Поворот направо, еще ступеньки, каменный пол холла…
В холле Наташа. Она ждет меня. Идет навстречу. Одета как всегда утром. Всегда?
Да, вот уже три дня. Тогда были темный вечер и толкотня. Играла музыка — никто не танцевал. Все говорили, как солнце утром обмануло, а наверху туман и ветер, и поземка, то черная, то с проблесками в пыль, в алмазную или в жемчужную, если хотите, но все одно колючую — не продохнешь.
