Собаки набросились на лежавшего и начали рвать в клочья. Сквозь собственный крик от нечеловеческой боли он слышал хохот гитлеровцев. Искусанный и избитый до беспамятства, он был брошен в концлагерь. Наступили самые тяжелые для него времена. На его глазах жгли людей, травили их газом, производили над ними всяческие эксперименты.
В первую очередь подлежали варварскому уничтожению те, кто не мог работать. Подходила очередь и к Моцнешину. Словно окаменев, смотрел он на колонны смертников, которых направляли в крематорий. И все же счастье улыбнулось ему.
Вместе с другими военнопленными Моцнешина перевозили в другой концлагерь. Гитлеровцы не успевали сжигать свои жертвы: слишком много они согнали их в концлагерь, крематорий не был рассчитан на такое количество живого материала.
В дороге мысли Моцнешина были заняты одним: или бежать, или же покончить с собой. Переносить издевательства и пытки не было больше сил.
Поезд проезжал по чехословацкой территории. Он мчался через высокий мост. Внизу блестела небольшая речушка. Моцнешин так и не узнал ее названия. Воспользовавшись тем, что конвоиры приоткрыли дверь, Моцнешин выпрыгнул из вагона.
«Теперь все», — мелькнуло в сознании. Чистая случайность спасла ему жизнь. Он повис на ветках большого дерева, росшего над обрывом у моста. Конвоиры открыли огонь в ночную темень, но вскоре прекратили стрельбу, и поезд умчался.
«Что ж, надо бороться, коль остался жив», — подумал Моцнешин, сползая с дерева.
Всю ночь пробирался он лесом. А под утро увидел раскинувшиеся на лесной полянке домики. Голод брал свое. Моцнешин подошел к крайнему домику и встретил хозяина, фамилия которого была Кучавик…
Ровно два месяца находился Моцнешин у Кучавика. А когда узнал, что вблизи действует партизанский отряд, ушел к ним.
Много интересного рассказал нам Йозеф Кучавик. Мы внимательно слушали этого чудесного, душевного человека, и в его лице нам представились многие чехословацкие патриоты, с которыми в это время мы еще не были знакомы.
Наступил вечер. Снег и ветер утихли. За окном синели причудливой формы сугробы, наметенные за день.
Мы попрощались с Кучавиком и двинулись в путь.
Дом Йозефа Кучавика стал для нас желанным и близким убежищем. Сюда партизанские группы заходили обогреться и поесть, выполнив очередную боевую операцию. От Кучавика мы получали ценные разведывательные данные.
Всего в деревне Магале было шесть домиков. Жители их следовали примеру своего соседа. Они охотно принимали партизан, стирали им белье, готовили пищу. Мы назвали Магале партизанской деревней.
Однако длилось это недолго. Об этом позже рассказал нам сам Кучавик.
Метель буйствовала три дня подряд. Казалось, ветер дул одновременно во всех направлениях, бросал из стороны в сторону тучи взвихренного снега. Деревья скрипели и стонали, ветер взвизгивал и завывал в их ветвях, рвал крыши домиков. Ночью этот неуемный шум наводил ужас на карателей. Ведь они знали о том, что вблизи города Маков приземлилась группа партизан-парашютистов.
— Доннерветтер! — в который уже раз ругался майор гестапо Гольф Курт, получивший специальное задание найти и уничтожить парашютистов. И было непонятно, к чему относилось его ругательство: к погоде или к партизанам, которые будто сквозь землю провалились.
Телефонная связь с городом Чадца была перерезана, и майор испытывал такое чувство, будто он и его солдаты находятся где-то на краю света. Опасаясь, что в такую погоду партизаны могут напасть на гестапо, майор Гольф лично занялся проверкой постов. Днем и ночью по улицам сновали облепленные снегом патрули. Майор вновь проанализировал последнюю операцию против партизан, вспомнил сообщение агента о появлении партизан вблизи деревни Сведерник. «Как могло получиться, что опытный разведчик упустил их? — раздраженно подумал он. — Неужели жители села Магале спрятали их?» Эти мысли не давали ему покоя.
И гестаповец решил направить в село Магале лучшего своего агента.
Лазутчик появился в селе под видом русского военнопленного. Местные жители отнеслись к нему с большим сочувствием, внимательно выслушали его рассказ о скитаниях по лагерям, о побеге.
В дом Йозефа Кучавика лазутчик зашел поздно вечером. Не задумываясь, повторил он, как и почему очутился он в этом месте.
Кучавик, как всегда, в первую очередь пригласил гостя к столу, продолжая за ужином беседу.
— А к вам часто заходят такие, как я? — спросил как бы между прочим гость.
— Да, бывает. Куда же им, бедным, деваться? — ответил тот.
Кучавик положил на стол сухари, вскипятил чай.
Гость принялся за еду, но хозяин заметил, что тот ест без особого аппетита.
— Ешьте, ешьте, вы ведь целый день ничего не ели! — заметил Кучавик.
Гость, будто не расслышав его слов, стал с жадностью грызть сухари, запивая их чаем.
Но через некоторое время Кучавик заметил, что гость снова ест будто по необходимости.
— Может, вам земяки сварить? — засуетился он. — Я сейчас…
— Нет, нет, спасибо, я уже наелся, — ответил тот.
«Что-то он мне не нравится», — подумал Кучавик и вспомнил слова комиссара Рудольфа Стоя о возможности засылки провокатора.
