Тревожным эхом отражались их выстрелы в сердцах партизан. Ведь нас было мало, а гитлеровцев — несколько десятков.
Мы пока не стреляли, а, приготовив оружие к бою, настороженно наблюдали за врагом.
В верхушках высоких деревьев шумел ветер, порывы его становились все сильнее.
Я хорошо понимал, что держать оборону нам долго не придется. Боеприпасов было мало.
— Русь, партизан, сдавайсь! Вас мальо! — кричал один из гитлеровцев петушиным срывающимся голосом.
«Неужели конец? Ведь мы еще так мало сделали», — стучало в висках.
Как далеко еще мы были сейчас от той настоящей работы, о которой говорил нам перед вылетом начальник штаба партизанского движения Тимофей Амвросиевич Строкач. Мне показалось, что и сейчас на меня смотрят его мудрые, добрые и приветливые глаза. Такие глаза были у моего отца, который всегда верил мне и желал в жизни только хорошего.
Я вспомнил слова генерала: «Сейчас вас одиннадцать, а там должно быть шестьсот, а может быть, и больше. И если вы попадете даже в безвыходное положение, будьте решительны. Хорошо продумайте, взвесьте, а затем действуйте. Вы должны быть там и разведчиками, и мстителями, и агитаторами, организаторами партизанской войны против оккупантов. Условия у вас будут сложные. Враг всеми силами будет стремиться уничтожить вас».
Когда гитлеровцы подползли поближе, мы открыли огонь. Закипела тяжелая и неравная битва.
Временами она стихала, затем снова разгоралась. Особенно донимал нас, не давая поднять головы, станковой пулемет, установленный гитлеровцами внизу, возле толстого дерева.
— Григорий, попробуй пробраться к нему с гранатой, — обратился я к Мельнику.
— Есть, — ответил тот.
Он взял гранату и пополз вниз.
Вскоре мы услышали взрыв. Пулемет замолк. Над деревом тучей взвился дым.
Мельник полз обратно. Его отход мы прикрывали огнем. Оставаться на этом месте дальше было невозможно, и мы решили идти на прорыв.
Это была почти непосильная операция, но иного выхода не было.
Напрягая все силы, мы быстро поползли вниз по заснеженной канаве, бросив перед этим в обе стороны по противотанковой гранате.
Гитлеровцы, видимо, сразу не разгадали нашего маневра. Воспользовавшись временным затишьем, мы чуть ли не кубарем катились вниз.
И тут перед нами показался крутой обрыв. Времени на раздумывание не было, и мы один за другим свалились в эту пропасть.
Опомнились мы на небольшой равнине. Не чувствуя боли от ушибов, устремились дальше. Выстрелы гитлеровцев слышны были далеко позади. У каждого в сердце снова вспыхнул радостный огонек надежды.
Да, радость и грусть всегда ходят рядом.
Как будто в пуховые перины, проваливались мы в снежные сугробы до самого пояса. На всех нас осталось штук десять патронов. Надо было спешить, спешить и спешить.
Гитлеровцы, разобравшись в обстановке, не оставили нас в покое. Они продолжали преследование. Однако мы уже успели пройти до шести километров. Пули свистели высоко над головами.
Вдруг впереди показалась обширная поляна с несколькими домиками на ней. Гитлеровцы приближались. Мы все взмокли от пота, было трудно дышать. Угроза снова нависла над нами.
— Что будем делать? — тревожно спросил комиссар.
Я на минуту остановился. Решить этот вопрос в такой обстановке было нелегко.
Ветер по-прежнему раскачивал высокие деревья. Из труб небольших домиков струился дым, который сразу же подхватывал ветер и уносил вдаль.
«Люди готовят завтрак», — подумал я.
Пулеметная очередь заставила нас прижаться к земле. Деваться было некуда. Мы быстро подбежали к крайнему домику и постучали в дверь.
Открыл нам человек среднего роста. Он вопросительно смотрел на меня и моих товарищей.
— Мы советские партизаны, за нами погоня, — быстро сказал я.
Да и что еще я мог сказать? Все мы были в форме советских офицеров, а красные ленточки, сверкавшие у нас на шапках, подтверждали все это.
Стрельба перенеслась на опушку леса. Это услыхал и хозяин домика.
Слегка побледнев, он на мгновение задумался, потом решительным движением молча открыл дверь и показал рукой на лестницу.
Через несколько секунд мы очутились на чердаке.
— Попали в мышеловку, — тихо выругался Григорий Мельник.
— Может, и так, но если уж умирать, так прежде хоть по одному гитлеровцу хлопнуть надо, — сказал Рудольф Стой.
Я приказал быстро разделить поровну боеприпасы. Было решено беречь один патрон для уничтожения карателей, а второй для себя. Живыми не сдаваться.
— А как же мне? — спросил Анатолий Володин. У него был лишь один патрон.
— Казак без пули, зато казак не без доли, — снова пошутил Григорий Мельник. Даже в эту тяжелую минуту он старался подбодрить товарищей.
Во дворе послышался лай собак, а затем зазвучала немецкая речь. Мы разошлись по чердаку и все взгляды направили на чердачную дверь, в которой с минуты на минуту могли показаться каратели.
Ветер сердито свистел в щелястой крыше чердака, снежная пыль щекотала лицо.
Каждый из нас думал, как поведет себя хозяин дома, не выдаст ли он нас.
«Может, он просто заманил нас на чердак, чтобы отдать в руки фашистам?» — думал я.
В небольшую щель было видно, как гитлеровцы рассыпались по деревне. Их было около сотни.
